— Эта женщина превратилась в овощ из-за нас. Ты оплачиваешь её лечение, и я слышал, ты даже звонил Полу , чтобы тот нашёл лучшего специалиста. Но это не всё, что нужно запертой там девушке. Если ты не можешь быть рядом с ней, тебе нужно сделать больше, чем просто расставить все точки над i. Прежде всего, тебе нужно перестать проводить с ней ночи.

— Я просто хочу , чтобы всё вернулось на круги своя, как до твоего возвращения.

— Ты слишком умён, мне не стоит тебе объяснять, что этого не произойдёт .

— Генри, я не хочу ответственности. Как я могу донести до тебя?

— Боже мой, ты самый ответственный человек, которого я знаю. Ты живёшь, чтобы будить чужую совесть!

— Я не хочу будить свою, понятно? И потом ты сам сказал: а что, если она мне изменит? Я не хочу оказаться с тем, кто утверждает, что любит меня, а потом спит с другим.

— Можно я скажу тебе, что думаю? Что я на самом деле думаю, имею в виду.

Вопрос меня озадачил.

— До этого ты мне лгал?

— До этого я держал свои мысли при себе, потому что не хотел тебя обидеть, хотя ты без проблем причинял боль мне.

— Давай, скажи мне всё, что хочешь, но тогда мы будем считать вопрос закрытым.

— Готов?

— Нет , но это ничего не изменит.

— Мейз бы тебя бросила.

— О чём ты, чёрт возьми, говоришь?

— Она бы тебя бросила, — повторил он.

— Ты знаешь что-то, чего я не знаю?

— Я знаю только одно, что ты отказываешься знать.

— Знание — моя она дочь или нет — ничего не изменило бы.

— Нет , ты прав, для неё это ничего не изменило бы, и для тебя тоже. Но моя сестра тебя бы бросила; если она изменила, это значит, она перестала тебя любить.

Я замер, устремив на него взгляд и обдумывая его слова.

— Врач, к которому заставил меня пойти, говорил, что мне следует рассмотреть возможность того, что Мейз изменяла мне просто ради забавы.

— Я не могу этого исключить. Но даже в этом случае она бы тебя бросила. Возможно, она бы подождала, пока родится ребёнок, а потом сказала тебе, что ей нужно время и пространство. Или, по крайней мере, сказала бы это во время обычного разговора, но поскольку у вас не было нормальных разговоров уже много лет , она, вероятно, послала бы тебя к чёрту и исчезла.

— Ты прав, это твоё предположение.

— Верно, это мнение человека, который её знал, надеюсь, оно чего-то стоит.

— Видишь ли, Генри, ты очень рискуешь, потому что…

— Нет, нет, нет, я ни хрена не рискую, и даже не думай, что я что-то знал и скрывал от тебя. Подумай хорошенько, прежде чем говорить то, что собирался сказать, — пригрозил он.

Как обычно, этот сукин сын был прав.

Я в миллионный раз фыркнул и скрестил руки на груди.

— Молодец, Воробышек, заткнись и подумай. — Он встал и размялся. — Я ухожу, мне надоело смотреть на твою физиономию.

Я наблюдал, как он поднял свой рваный рюкзак, полный булавок.

— Если ты о ней заботишься, и даже если нет, не оставляй её одну сейчас, иначе потом пожалеешь.

— Ты облегчаешь мне задачу .

— Просто хочу убедиться, что не найду тебя полумёртвым на полу твоей спальни.

— Этого не произойдёт .

Генри ушёл, оставив меня в гостиной, где я сидел неподвижно, потеряв взгляд в темнеющем небе. Какое-то время я провёл так, пытаясь собрать воедино остатки дня, затем встал и направился к кухне. Свет в пентхаусе был приглушён, каждый шаг казался тяжелее предыдущего. Я свернул в коридор и остановился перед комнатой Кеннеди. Из-под её двери проникал свет, но я не постучал. Изнутри не доносилось ни звука. Всё было слишком тихо.

Слова Рэгдолла останутся в моих мыслях надолго; они приоткрыли завесу над тем, чего я не хотел видеть. Новая точка зрения, которая причиняла боль.

«Нет вопросов — нет ответов». Для меня это правило не действовало. Вопросы были повсюду , ответов не было нигде.

Правда? Я понятия не имел, что, бля, делать. Я никогда не умел утешать других, и уж тем более не мог этого сделать, зная, что сам способствовал тому бардаку , через который проходила Кеннеди. Генри не было необходимости бросать мне это в лицо, я прекрасно всё знал. Мне напоминали об этом еженедельные визиты Кеннеди в клинику. Каждый раз она возвращалась, погрузившись в молчание, которое трудно было понять.

Моя голова готова была взорваться: я хотел забыть о Мэйз, хотел быть рядом с Кеннеди. Но меня парализовал страх.

Я не был уверен, что Кеннеди хочет меня после вечерней стычки.

Я не был уверен, что ещё умею быть кем-то для других.

Я не был уверен, что если скажу ей, кто я, она сохранит секрет.

Я не был уверен, что она отомстит .

Я не был уверен, что она не предаст моё доверие.

Я прижался лбом к холодному дереву двери, рука на дверной ручке.

Достаточно одного жеста.

Одного.

Но я его не сделал.

Я отступил и отпустил дверную ручку.

И, поднимаясь по лестнице в свою комнату , я понял, — это было не просто единственное место, где я чувствовал себя в безопасности. Это было место, где я укрывался, когда меня начинало что-то пугать.

Когда у меня возникала тысяча вопросов без единого ответа.

87

Кеннеди