А тем временем я совмещу бизнес с удовольствием, следя за тем, чтобы изучение её реакций вблизи привело к созданию моего нового личного лакмусового теста.

Конечно, вечер в музее не помешает, хотя бы просто чтобы отвлечь её от этого грёбаного, всегда включённого телевизора.

У входа стояла приличная очередь. Я купил два билета, и мы вошли. Обычно я ненавидел запрограммированный осмотр экспозиций; они ничего мне не рассказывали, кроме хронологии работ. Но Джой Би была своим собственным куратором, а логике художника я доверял всегда.

Я сразу заметил, что музей изменил свой облик. Стены покрыли грубыми бетонными панелями, испачканными следами ржавчины, каплями краски и неполными трафаретами. Неоновые огни стали холодными и прерывистыми. Атмосфера, словно создана для того, чтобы дезориентировать, и мне это понравилось.

Я подошёл к первой работе, на которой была изображена женщина с лицом, затёртым каракулями.

Кеннеди молчала рядом со мной.

— Что ты думаешь? — спросил я Кеннеди.

— Мне не нравится.

— Тебе не нравится то, что чувствуешь, или исполнение?

— То, что я чувствую, и, думаю, так и было задумано, — ответила она, подходя к следующей панели.

На граффити были изображены рентгеновские снимки. На уровне лобка имелись предметы. Кеннеди подождала, пока пожилая пара перед нами отойдёт, прежде чем прочитать подпись.

— Это тема выставки?

— Конкретной темы нет.

Она посмотрела на меня с сомнением, и мы подошли к следующей стене, покрытой полароидными снимками и газетными вырезками, подсвеченными неоновыми огнями. В основном это были снимки заброшенных кварталов, и каждое изображение сопровождалось небольшой табличкой с указанием его географических координат.

— Никаких пояснений?

— Тебе показывают пустые пространства, а не как туда добраться или зачем.

— Ты меня провоцируешь, мистер Стрэнджер?

Я сократил расстояние между нами и прижался грудью к её плечу . Всё чаще мы обменивались мимолётными прикосновениями, в отличие от наших взглядов, которые оставляли всё меньше и меньше места для воображения.

— Только тем, что привёл тебя в музей? — прошептал ей на ухо.

— Инфибуляция, газетные статьи об Африке…

(Прим.пер: Инфибуляция - калечащая операция на гениталиях, создающая препятствия для полового акта)

— Клянусь, это совпадение, — усмехнулся я.

Кеннеди всё ещё не была убеждена.

— В твоей квартире несколько произведений искусства.

— Это копии, — солгал я. Половина картин в пентхаусе стоила около двадцати миллионов долларов, но лучше, если Кеннеди этого не знает .

— Ты сам их выбрал?

— Конечно.

— И они тебе нравятся?

— Да, нравятся. А тебе нет?

— Я не знаю. Просто я не понимаю смысла некоторых из них.

— Что означают водяные лилии Моне?

— Они увековечивают мгновение.

— Грёбаный пруд с плавающими цветами?

— Техника живописи?

— Нет , Кеннеди, не давай мне эти бредовые ответы. Кто был твоим учителем рисования, Гомер Симпсон?

Она расхохоталась.

— Этот предмет не был моим любимым.

— Почему? Ты была слишком занята помпонами, чтобы открыть книгу?

Она повернулась и слегка приподняла голову , чтобы посмотреть на меня. Её губы оказались всего в нескольких сантиметрах от моих.

— Предвзято относиться к тем, у кого другие увлечения, чем у тебя, — это глупо. Я бы даже сказала, что это противоречит твоим заявлениям, но уверена, ты расскажешь мне историю о том, какой ты непоследовательный человек, чтобы закончить разговор и сказать последнее слово.

— Двое против одного, мне это не нравится.

— Что ты имеешь в виду, двое против одного?

Я не ответил и оставил её там, вместе со своим желанием укусить её за губы и перейти к следующей стене.

Изменения в экспозиции стали очевидны, когда мы вошли в небольшой зал. Единственный свет исходил от неоновых инсталляций. В воздухе парили фразы, написанные курсивом.

— «Если ты не можешь кричать, ты существуешь», — прочитала она вслух.

Профиль Кеннеди ласкал тусклый свет, точно так же когда я увидел её в первый раз.

Я хотел её поцеловать и знал, — она захочет поцеловать меня.

Да, это было довольно очевидное желание, которое, если бы исполнилось, могло всё испортить. Я бы укрепил связь, возвёл бы вокруг нас стену из тяжёлых кирпичей, но без возможности оставить место для аварийного выхода.

Я так часто принимал М. как должное, что больше никогда не сомневался в нашей любви.

Я так привык к Генри, что никогда не спрашивал, как у него дела.

Я привык к своей матери.

Привычно относился к женщинам, с которыми переспал, позволяя им уходить с наступлением утра.

С Кеннеди Слоун я ничего не мог принимать как должное, потому что каждый раз, когда пытался оттолкнуть её, я обнаруживал, что следую за ней. Словно проклятый бумеранг: каждый раз, когда отбрасывал её, она возвращалась на полной скорости.