Возможно, она тоже устала от этой эпической жизни и хотела провести Новый год наедине со мной, или вечер за просмотром фильма на диване в этом грёбаном кинозале, где нас не окружают тридцать человек, или, может, отправиться в круиз со случайными туристами.

Я никогда её не спрашивал.

Эти взаимные обвинения не изменят того, что произошло; возможно, я просто копаю глубже, как вы и хотите.

Сейчас я не злюсь, просто мне грустно.

Я не смог спасти М. в ту ночь; может быть, я мог бы спасти её раньше, спросив, всё ли в порядке.

Не знаю, теперь мне больше не хочется писать.

P.S.

Я знаю, вы получили результаты анализов, и в курсе, что со мной всё в порядке. Может обсудим снятие этого грёбаного браслета?

Я мог бы пойти на компромисс.

Только один, не просите больше.

59

Кеннеди

На орхидее мамы появился бутон. Так неожиданно и необычно, потому что на прошлой неделе его ещё не было.

Я подошла к маме и взяла её за руку.

— Видишь? А я-то думала, орхидея почти умерла.

Мама оставалась неподвижной, с носовыми канюлями. Медсестра сообщила мне, что у мамы низкий уровень кислорода и эти ей помогут.

— Если меня будет беспокоить запах, вам придётся цветок убрать, — пожаловалась миссис Гамильтон.

Я проигнорировала её, как делала это с момента появления в палате Стрэнджера. Моя терпимость к ней упала до рекордно низкого уровня.

— Тебе сделали причёску , я довольна, и тебе идёт , — продолжила я, поглаживая тыльную сторону ладони мамы. — Пришла весна, дождя нет уже несколько недель, и на работе всё хорошо, тебе не о чем беспокоиться.

— Ты больше не живёшь в том хостеле с общей ванной комнатой?

— Не знаю, заметили ли вы, но я вас игнорирую, — выпалила я.

Болтливый рот не ответил.

— Мне хочется рассказать тебе больше, рассказать всё, но у нас здесь аудитория. Может, в следующий раз расскажу подробнее, — продолжила я.

Я встала, поцеловала маму в щёку и поправила ей в ногах одеяло.

— Увидимся на следующей неделе, — сказала я и вышла в коридор.

Я прошла мимо кабинета заведующего, желания встречаться с этим мерзавцем не было никакого; всю нужную информацию я прочитала в истории болезни и узнала, пообщавшись с медсестрой.

Выйдя из клиники, я направилась к метро. Нью-Йоркский воздух был тёплым, светило солнце. Посещения мамы — это практически единственное время, когда я выходила из дома днём, потому как к этому моменту я полностью адаптировалась к ритму жизни Стрэнджера.

Я не могла понять, было ли для меня странным завтракать в семь вечера, выполнять его приказы ночью и просыпаться в первой половине дня, или же это давало мне чувство безопасности.

Я обнаружила, что существует отдельный мир, и это был мир, в котором мы жили в его квартире. Меня преследовал вопрос: со своей женой Стрэнджер поступал так же и не сбило бы его с толку рождение дочери.

Я всё чаще думала о Мейз Маккоу Стрэнджер, при этом не называя её любовницей моего отчима. Находиться рядом с таким сложным мужчиной, как её муж, дезориентировало, и кто знает, если так же чувствовала себя и она.

Поведение Стрэнджера чередовалось между предсказуемым и непоследовательным. Он часами запирался в комнате, слушая громкую музыку , а когда выходил, его настроение могло быть то восторженным, то подавленным, то злым.

Возможно, однако, с ней всё обстояло иначе. Он был влюблён в неё, и любовь делала его мягче.

Но факт оставался фактом: от него практически невозможно спрятаться. Стрэнджер смотрел на тебя и понимал, о чём ты думаешь.

Он смотрел на меня, и я становилась открытой книгой.

Но почему же он никогда не замечал её предательства? Я представляла, что его гнев был похож на гигантского слона, танцующего в посудной лавке.

Комната Мейз Маккоу Стрэнджер была посудной лавкой.

Слоном — её муж.

Я больше не слышала никаких звуков из комнаты над моей; разрушать там было нечего.

Пройдя турникет, я направилась к платформе и, добравшись до неё, заметила мужчину, прислонившегося к стене. Властная осанка, одет в чёрную толстовку с тремя белыми полосами на рукавах, голову закрывал капюшон.

Я бы узнала его среди миллиона других.

Покачав головой и не в силах сдержать улыбку , я подошла и остановилась прямо рядом с ним.

— Преследование — это преступление.

— Ты скучала по мне?

— Несоразмерно.

Он вытянул шею, и капюшон упал с головы. Губы Стрэнджера растянулись в улыбке.

— Я был уверен. Как там милая Сьюзен?

— Она не милая, она — назойливая заноза в заднице.

— Так не говорят о стариках. Они воевали за нас.

— В какой войне она могла участвовать?

— А я не знаю, моя мама всегда так говорила…

— Представляю вас в детстве, как издевались над всеми, до кого только могли дотянуться.