— Обычно перепады в вашем настроении, какими бы противоречивым они ни были, очевидны.

— Не думаю, что я на тебя кричал. Где ты увидела гнев?

— Кроме шлепка?

— Я извиняюсь за это. Или, может быть, нет, я ни за что не извиняюсь.

Я поймала себя на том, что сверлю его взглядом. Он ответил мне тем же.

— Вы наказываете людей молчанием, вы молчите уже четыре дня. Я неглупая, даже молчание кричит, даже молчание наказывает.

— Видишь ли, Кеннеди, я никогда не считал тебя глупой. Скорее наивной. Наивной и безответственной временами, но глупой — никогда. Потому что это сделало бы и меня глупым.

— Почему?

— Почему что?

— Почему это сделало бы вас глупым?

— Я не трачу время на общение с людьми, у которых недостаточно серого вещества, чтобы понять, что я говорю.

— Вы часто говорите противоречивые вещи.

— Я противоречивый мужчина; всё, что я делаю или говорю, — следствие этого.

— С вами непросто иметь дело, вы знаете это, мистер Стрэнджер?

В ответ он выгнул бровь.

— Не каждый заслуживает моего внимания.

— Немного нарциссичный.

— Я умею держать эту черту под контролем, чтобы она не стала патологией.

— Вы заперли меня в комнате на четыре дня и заставили жить у вас на службе. Если это не патология.

Он улыбнулся.

— Вот почему ты не глупая, а наивная.

Я обдумала его слова и поняла, что он абсолютно прав: я оскорбляла человека, в руках которого была моя жизнь. Я сидела на полу и ела с мужчиной, кто удерживал меня в плену , и самое ужасное, я не чувствовала опасности, поэтому и не стала прибегать к хитрости.

— Я не хитрая, никогда не буду такой и хочу верить, что вы как-то одумаетесь, — прошептала я, опустив взгляд.

— Одуматься… — задумчиво повторил он.

— У нас с вами есть общее до и после. Не нужно подчёркивать, что мы по разные стороны баррикад, но так уж устроены вещи, — постаралась лучше объяснить, что думала на самом деле.

— У меня нет «после».

И я вспомнила, как он описывал свою жизнь в качестве отца.

— Не делай этого, Кеннеди, — пригрозил он.

— Что делать?

— Ты смотришь на меня с состраданием.

— Вы противоречивы даже в том, что вызываете у других. Мне жаль, что с вами произошло, и мне было бы так же жаль, если бы вы оказались на моём месте. Но сострадание — это чувство, которое я испытываю к своей матери, иногда я испытывала его к себе, но к вам — никогда.

В комнате воцарилась почти нереальная тишина. Стрэнджер продолжал впиваться в меня взглядом.

— После моего признания я полагаю, что вы будете держать меня в этой комнате в течение следующих нескольких месяцев, верно?

— Это зависит .

— От чего?

— Насколько ценишь своё слово?

— Я никогда никому ничего не обещала, но когда кто-то даёт одно мне, я всегда верю.

— Тогда это зависит от того, кем ты хочешь быть: человеком, который доверяет , или человеком, которому доверяют другие.

— У вас нет после, а у меня нет других.

— Другие — это я.

Он встал, прихватив пакет.

Затем вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

— Могу я хотя бы воспользоваться сушилкой или сменить постельное бельё? — крикнула я.

— Ты свободна, Кеннеди. По крайней мере, до тех пор, пока в очередной раз не облажаешься, и тогда я действительно куплю тебе поводок.

55

196-й день моей молчаливой трезвой жизни.

Знаете, в чём я, бл*дь, король, доктор?

В том, чтобы настолько настойчиво игнорировать кого-то, что он начинает сомневаться в самом своём существовании.

Скажу вам больше: это сверхспособность, от которой никогда не откажусь.

Сейчас вы скажете, как по-детски и пассивно-агрессивно, но мне всё равно.

Кто, бл*дь, решил, что нужно противостоять людям?

Это моё королевство, и моё мнение здесь не оспаривается.

И потом, это что, соревнование, кто громче всех кричит, кто сильнее изливает свои чувства, кто круче всех рационализирует или кто использует больше слов? Вы уверены, что мне от этого станет лучше? Нет, не станет, и на самом деле, вырази я свой гнев, то из меня вырвались бы слова, продиктованные уникальным и мимолётным состоянием души.

А вы прекрасно знаете, что у меня проблемы с чувством вины.

Карательное молчание?

Во-первых, молчание карает только в том случае, если вы хотите, чтобы кто-то поговорил с вами и проявил интерес к тому, что вы говорите. Во-вторых: молчание карает, если сравнивать с криком?

Нет, я не из тех, кто повышает голос; это случается редко, и лучше, когда этого не происходит. Меня обвиняют в том, что я подавляю свой гнев. Так делали вы, как Генри и М., и если вы хотя бы на секунду подумаете, что мы сядем в круг, чтобы обсудить мои чувства, то скорее у меня вырастут крылья.