Два дня я проводила каждую свободную минуту , сидя с мамой. Заведующий отделением пытался ограничить моё присутствие, вероятно, в отместку за нашу последнюю стычку, но, по крайней мере, сейчас я могла обеспечить соблюдение условий, оговорённых в подписанном контракте для неспособных к самообслуживанию пациентов. Я имела полное право оставаться столько, сколько захочу , и я останусь.

В то утро, когда я вошла, у меня разбилось сердце. Мне сообщили, что ночью у мамы случился инсульт , и её глаза закрылись. Я села рядом с кроватью и поговорила с ней, как всегда, игнорируя тот факт, что я больше не видела её зелёных глаз. Я взяла с собой пособие по подготовке к собеседованию, поэтому начала читать вслух… и обнаружила, что по меньшей мере полчаса пребываю в молчании. Мне следовало заниматься; это может стать моим единственным спасением. Книга лежала у меня на коленях, страницы открыты, но мысли были где-то в другом месте. Как я могла сосредоточиться на своём будущем, когда настоящее рушилось у меня под ногами?

Я ощущала себя в ловушке: с одной стороны — мама, которая уходила от меня, с другой — Стрэнджер, вернувшийся в своё худшее, а именно, самое отстранённое состояние.

Я его больше не видела.

Ни записки.

Ни звука.

Ни слов утешения.

Ни следа его присутствия.

Этого ли я хотела? Нет , я хотела мужчину, кто обнял меня во время панической атаки, того, кто прямо сказал мне, что я должна пережить худшее, и баста.

Это было «заткнись и плыви», но с добавлением надежды.

Я осознавала, какие ограничения влечёт за собой наше общение: когда я спросила его, почему ему со мной хорошо, он говорил только о себе. Он так и не раскрылся по-настоящему, сосредоточившись на том, что доставляет ему удовольствие, и никогда не предлагая ничего взамен.

И в глубине души он был прав. Он не скрывался, в отличие от меня, согласившейся на все условия.

Стрэнджер был прав с самого начала, ведь зачем мне задавать ему вопросы, на которые он не хотел отвечать?

И всё же я воспринимала его отсутствие как предательство.

Мужчина, занимавший все мои дни, мысли и надежды, знал, что такое добро и зло, и он намеренно причинял мне боль. Даже слова, которые он посвятил мне на той странной выставке в MoMA, должны были дать мне хоть какую-то подсказку. Он называл себя последним, кого стоило бояться. Потому что Стрэнджер не кричал, когда злился. Но он улыбался, когда заставил меня жить под его крышей, и исчез, зная, как сильно меня пугает его безразличие.

Я чувствовала себя сломленной.

Снова осталась одна, во власти обстоятельств.

Мне не на кого было опереться, ни поддержки, ни руки, которую можно было бы сжать, — только я сама и постоянный писк аппаратов. Я разрыдалась, чего не делала уже давно; я сделала это очень тихо, с бессмысленным страхом разбудить маму и желанием скрыть от неё, как сильно я страдаю. Сидя рядом с ней, я не могла понять, живу ли я в реальности или в слишком уж ясном кошмаре.

Вновь, в энный раз моя жизнь рушилась.

Я закрыла книгу , положила на подоконник рядом с цветущей орхидеей и пошла в ванную умыться. Вернувшись в комнату , я подошла к маме и поцеловала её в щёку .

— Схожу за кофе, сейчас вернусь.

Я пошла на первый этаж в холл ожидания. Из торгового автомата взяла кофе и энергетический батончик, и когда уже собиралась вернуться в палату , столкнулась со знакомым мужчиной, тем самым врачом, который осматривал меня, когда я потеряла сознание в квартире Стрэнджера.

— Мисс Слоун, я вас искал.

— Здравствуйте, доктор… — Я не могла вспомнить его имени.

— Дженкинс.

— Простите, конечно, Дженкинс.

Он протянул мне папку .

— Это запрос на перевод вашей матери в Нью-Йоркскую Пресвитерианскую больницу . Учреждение современное, специализируется на неврологической помощи. Если вы подпишете, мы всё организуем менее чем за час.

— Перевод?

Доктор улыбнулся.

— Вам просто нужно подписать.

— Нет , нет, подождите, что это значит?

— Мистер Стрэнджер организовал для вашей матери наилучший уход, это возможно в той больнице. Мне удалось передать результаты последних анализов доктору Елене Марлоу , и вы сможете получить консультацию в ближайшее время.

Я стояла столбом с папкой в руках и смотрела на доктора.

Стрэнджер? Мне хотелось, чтобы он был здесь, а не продолжал платить, прячась за молчанием и нервозностью. Он думал таким способом очистить совесть, или это было оправданием его отсутствия?

— Разве здесь маме не оказывали наилучшую возможную помощь? — осмелилась спросить я.

— Мисс Слоун, состояние вашей матери ухудшается в физиологическом плане. Мы не можем её вылечить, вы должны это понимать. Однако мы можем сделать всё возможное, чтобы обеспечить ей наилучший уход. Организуем сопровождение, чтобы этот процесс прошёл как можно безболезненнее.

— Безболезненно, — прошептала я.