Шёлк был цвета зимнего утреннего неба перед снегопадом — холодный голубой с едва заметным серебристым оттенком. Тонкая вышивка бледной ледяной нитью стекала по лифу и растекалась по юбке волнами бисерного мерцания, ловившего свет, как иней на камне. При каждом движении ткань переливалась — тихая, роскошная, невероятно прекрасная.

Пышная юбка мягкими складками струилась вокруг ног. Платье облегало талию и плечи, но не стесняло движений, а прозрачный вырез добавлял загадочности, не переходя границы приличия. Кассия слегка повернулась, рассматривая длинные рукава и сложный бисерный узор — замёрзшие лозы, спускавшиеся к запястьям.

Позади Опалина сидела на корточках с полным ртом булавок и упрямой гордостью во взгляде.

— Ты сама вышила всю верхнюю сетку? — ошеломлённо спросила Кассия. Опалина не ответила, только кивнула, стараясь не уронить булавки изо рта.

Из дальнего угла донёсся отрывистый голос, холодный, как вино:

— Следите за драпировкой на бёдрах. Старые мастера использовали три точки натяжения, а не две — если только вы не хотите, чтобы силуэт развалился при первом шаге.

Кассия оглянулась на источник: мадам Корвина сидела в обитом кресле с высокой спинкой в дальнем конце ателье, аккуратно скрестив ноги под строгой сливовой юбкой. Белые волосы были закручены в изящный узел, рядом парило перо, без остановки записывая заметки в журнал.

— Я использовала трёхточечную драпировку, мадам, — спокойно и без запинки ответила Опалина, — но скорректировала её ради асимметричной вышивки, иначе ткань сморщилась бы на талии.

— У неё слишком короткая талия для панелей «штормовой крой». Возьмите шов «зимняя складка» и опустите линию груди на полдюйма. И больше не перетягивайте талию, Опалина. У миссис Уинтроп были претензии к платью, которое вы переделали на прошлой неделе.

Опалина не дрогнула.

— Да, мадам, — ровно сказала она, меняя хват.

В ответе не было злости, только профессионализм, но Кассия заметила скрытое напряжение: плечи подруги были совсем немного скованы, словно натянутая струна.

Мадам Корвина удалилась в кабинет в глубине ателье, бормоча что-то о глупости и самоуверенности учениц.

Кассия наклонилась ближе.

— Почему она так с тобой обращается?

— Сложно сказать, — пробормотала Опалина, продевая иглу сквозь подкладку. — Подозреваю, в молодости она была похожа на меня.

Кассия поджала губы и послушно подняла руки. Нет, дело не в этом.

Она годами наблюдала, как всегда собранная и безупречная Опалина несёт на плечах тяжесть угасающего чужого наследия, исподволь создавая собственное. Стежки на этом платье принадлежали ей. Каждая складка, каждое мерцание, каждая скрытая опора, заставлявшая ткань облегать, как лунный свет, и стекать, как вода. И всё же от неё ожидали, что она останется за кулисами, пока другие кланяются в свете газовых ламп, которых даже не зажигали.

— Откровенно говоря, — прошептала Лилибет, — Корвина в ужасе. Если начнёт слишком громко тебя хвалить, кто-нибудь может понять, что последнее десятилетие её ателье держится на твоей работе.

Уголок рта Опалины дёрнулся.

— Девять лет. Не будем дарить ей лишний год.

Кассия встретила взгляд Лилибет в зеркале, и обе сжали губы, чтобы не произнести то, что знали. Когда-то мадам Корвина, возможно, была самой знаменитой кутюрье Анджелина, но с тех пор, как Опалина поступила к ней ученицей, она не продела в игольное ушко ни единой нитки.

Опалина рисовала выкройки. Кроила, шила, драпировала и колдовством придавала форму шёлку и мерцанию. Опалина трудилась при тусклом свете, невзирая на мозоли, чтобы закончить каждый подол. Половина платьев в выставочном зале — нет, теперь, присмотревшись, Кассия поняла, что все, — были работой Опалины. На ярлыке просто стояло имя Корвины.

— Однажды, — пробормотала Опалина, поправляя защип на талии, — я открою собственное ателье. Нужно потерпеть ещё совсем немного.

— Ты почти десять лет экономишь каждый грош, — мягко сказала Лилибет. — Наверняка уже близко.

Опалина взглянула на кладовую, словно проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь, и прошептала:

— Близко. Очень близко.

— Ты этого заслуживаешь, — горячо сказала Кассия. — И когда дверь откроется, мы с Лили станем первыми в очереди — с цветами в руках и чековыми книжками наготове.

В награду она получила настоящую сияющую улыбку.

Лилибет отправила в рот ещё один трюфель и стряхнула с пальцев какао.

— Говорю с любовью, Касс: если ты не наденешь это платье и не разобьёшь сердца на балу, я тайком проберусь туда в нём сама. А моя фигура не создана для такого выреза.

Кассия закатила глаза.

— Ты затмишь всех, Лили, и сама это знаешь.

И она искренне так считала. Красота Лилибет могла без всяких усилий обрывать разговоры, даже если жизнь полукровки приучила её занимать поменьше места. Полукровные амореты редко получали такое же внимание, как чистокровные, и Кассии это всегда казалось глупостью.

— Польсти мне ещё раз — и я расплачусь.