— Работы Опалины всегда прекрасны. Когда я сказала, что платье мне не нравится?

— Раньше ты сказала: «Придётся довольствоваться им».

Кассия слабо улыбнулась.

— Пожалуй, я имела в виду, что придётся довольствоваться мной.

Она чувствовала его взгляд, хотя сама смотрела вперёд.

— Кассия, что это значит?

Она вздохнула.

— Наверное, старая привычка: принижать себя прежде, чем это сделает кто-нибудь другой.

Арк молчал один шаг.

— Со мной тебе этого делать не нужно.

Она снова посмотрела вперёд, сапоги тихо хрустели по посыпанной солью брусчатке.

— Полагаю, у меня было много практики с человеком, который привык называть мои недостатки раньше меня. Я научилась указывать на них сама: тогда стыд жалит слабее. Болит меньше.

Арк ответил не сразу. Он смотрел и ждал.

Наконец остановился.

— Кто это был?

Она остановилась рядом и попыталась отшутиться.

— Довольно скучная история. Уверена, ты не захочешь её слушать.

— Если бы не хотел, не спрашивал бы. — Его голос стал ниже. Даже опаснее. — Расскажи.

Кассия открыла рот и снова закрыла. Слова были совсем рядом, но тяжело лежали на языке. Её романтическое прошлое не было историей триумфа. Никто, кроме Опалины и Лилибет, о нём не знал. Кассия и сама не была уверена, что сумеет произнести всё вслух.

Но Арк по-прежнему ждал. Терпеливо. Неподвижно.

Она выдохнула.

— Я… встречалась с ведьмаком по имени Идифей Закей. Мы были вместе три года и расстались в прошлом году. Я думала… — Кассия помолчала. — Думала, что мы строим нечто постоянное. Что хотим одного и того же.

Она нервно рассмеялась, щёки горели.

— Он происходил из хорошей ведьмовской семьи с впечатляющей родословной. Но ни разу никому меня не представил.

Арк молчал, и она продолжила; воспоминание заострило голос.

— На пятидесятилетие его отца семья устроила праздник. Он так радовался, неделями говорил о нём. Я была уверена, что меня наконец представят официально. Мы с Опалиной месяц работали над прекрасным платьем. Когда я показала его Закею — гордая, полная надежды, — он лишь посмотрел с лёгкой жалостью и сказал: «Зачем было так стараться? Это праздник только для семьи». — Кассия подняла глаза на Арка, обнажая старую рану. — Тогда я всё поняла. Он уже решил, что у меня никогда не будет шанса. Следующая фраза лишь расставила точки над i.

После паузы Арк низко и размеренно спросил:

— Что он сказал?

— «Безродная ведьма годится только для одного — и точно не для длительных отношений».

Из груди Арка вырвался резкий звук.

— Он был глупцом. — Голос прозвучал низко и непререкаемо. — На случай, если никто не говорил вам этого достаточно ясно.

Что-то внутри Кассии разжалось. Она выдохнула, дыхание дрожало. Кассия всегда знала, что Закей ошибался. Слова Арка только укрепили истину. Она позволила старой фразе исчезнуть — такой же пустой, какой та была всегда.

Они пошли дальше. Кассия толкнула его локтем, удивившись, насколько легко далась шутка.

— А ты? Были великие разбитые сердца?

Он улыбнулся и пожал плечами.

— Ни одного.

Она подозрительно прищурилась. Арк усмехнулся, но отвёл глаза.

— Я только что вручила тебе самую постыдную главу моей жизни. На этот раз не уйдёшь. — Она снова толкнула его. — Расскажи о самом глубоком разочаровании. Необязательно любовном.

Он помедлил.

— Не совсем разбитое сердце. Скорее долгая тупая боль.

Кассия повернулась и внимательно посмотрела на него. От такого ответа нельзя было просто отмахнуться.

— Расскажи, — мягко попросила она.

Его челюсть напряглась.

— Половину ты уже знаешь.

— Тогда расскажи вторую.

— Мой отец. — Слово легло на губы гримасой; боль на лице Арка отрикошетила в её грудь. Они остановились. Он отвернулся, словно не мог вынести чужого взгляда.

— Он так долго отсутствовал, что я начал думать, будто виноват сам: если бы сделал больше или стал кем-то большим, отец увидел бы меня. Не наследника. Не замену себе. Просто сына.

Грудь заболела — не только за него, но и за прежнюю себя. За девушку, стоявшую у больничной койки, державшую надежду как хрупкую вещь и видевшую, как та ускользает сквозь пальцы. Кассия знала такое ожидание. Такие желания.

— Арк, — прошептала она. — Твой отец ведь жив?

Он не ответил, но молчания было достаточно.

— У вас двоих ещё есть время всё изменить. Если бы мой отец был жив, я бы…

Но продолжение не пришло. Голос зацепился за острый край чувства, которое она редко себе позволяла: пустое пульсирующее горе, ярость на несправедливый мир, боль от всего, что она не успела сказать.

Кассия отвернулась, часто моргая. Годами она латала эти чувства, превращая их в нечто управляемое. Но сегодня рядом с ним — стены опущены, сердце обнажено — они грозили прорваться наружу.

И тут он оказался рядом.