Она высоко подняла шар, а миссис Мейхью продолжала наступать.

— Мой муж — весьма влиятельный человек, а Мэри пользуется большим спросом среди женихов. Мы отказались от множества приглашений на другие вечера, где присутствовали достойные мужчины, и, согласитесь, с учётом ваших обстоятельств они гораздо более подходящие партии!

Сера вынуждена была признать: миссис Мейхью оказалась превосходной матерью. Она прекрасно знала, какого быка хочет заполучить для своей дочери, и не собиралась стоять в стороне, если могла ухватить его за рога.

В этой женщине было трудно не увидеть отголоски собственной матери.

И вместе с ними — предвестие того, что могло обернуться либо грандиозным успехом, либо полнейшим провалом.

— Миссис Мейхью, полагаю, что… — начал Хейвен.

— Матушка, прошу вас! — Мэри решительно пересекала лужайку.

Но миссис Мейхью и не думала уступать.

— Думаю, было бы вполне уместно, если бы вы нашли время прогуляться с моей дочерью, чтобы узнать её поближе, а не судить исключительно по её огромному приданому!

Женщина впечатляла. И Сера солгала бы, если бы сказала, что ей не доставляет удовольствия видеть Хейвена в столь затруднительном положении.

— Вы в своём уме? — тихая Мэри больше не была тихой.

И впрямь, яблоко от яблони недалеко падает.

Хейвен оказался в ловушке и инстинктивно попытался смягчить неловкость, в которую старшая Мейхью ввергла младшую.

— Уверяю вас, мисс Мейхью, ваше приданое не имеет для меня никакого значения.

Мэри почти не обратила на него внимания.

— Матушка! Нельзя просто кричать на герцога и надеяться, что в результате он заключит брак, которого вы для меня хотите!

— Не просто брак, которого я желаю для тебя, дорогая! А брак, которого хочешь ты сама!

Остальные матери перестали и обмахиваться веерами, и притворяться, будто не следят за происходящим. Все три аристократические дамы смотрели на разгорающуюся сцену широко раскрытыми глазами и ртами.

Калеб же тем временем кормил одну из собак кусочком жареного гуся.

— Эй! С дороги! — крикнула Сесили. — Лилит бросает!

— Метает! — вставила Селин.

— Дамы, может быть, мы перенесём этот разговор в дом? — предложила Сера, стараясь сохранять спокойствие. — Или хотя бы отойдём подальше от зрителей?

Она услышала, как Софи одновременно выдохнула: «О нет», а Селин крикнула: «Берегитесь!»

Сера обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть летящий прямо на них шар. Она успела отпрыгнуть, но миссис Мейхью повезло меньше. Шар с силой ударил её по ноге и отскочил в сторону цели. Женщина вскрикнула от боли и едва не рухнула прямо на Хейвена.

— Простите меня! — крикнула леди Лилит с другого конца лужайки.

— Ерунда! Прекрасный бросок! Вы только посмотрите, как близко к цели он оказался!

— Она попала в женщину, Селин, — напомнила Софи.

— Ну и что? Не то чтобы та этого не заслужила. Жаль, нельзя ударить каждого, кто ведёт себя столь отвратительно. Леди Лилит, а можно ли арендовать ваши услуги?

Хейвен поперхнулся.

Сера повернулась к нему.

— Ты смеёшься?

Он покачал головой и закашлялся. Слишком уж очевидно. Он смеялся.

Сера поспешила подхватить хромающую женщину, которая согнулась пополам от боли и унижения.

— О боже! — вырвалось у неё, и она не сумела скрыть удивлённого смешка, пытаясь помочь. — Миссис Мейхью, вы в полном…

— О, да заткнитесь вы! — огрызнулась женщина, резко выпрямившись. — Это вы здесь главный скандал! Мы должны были догадаться, что вы навлечёте неприятности на всех нас. Вам следовало остаться в Америке и позволить бедному мужу спокойно строить своё будущее. С достойной женщиной. Женщиной, обладающей изяществом, честью и верностью!

Когда прозвучало последнее слово, резкое и полное злобы, воцарилась тишина.

Сера невольно посмотрела на Малкольма, пытаясь понять, чувствует ли он тот же стыд, что и она. Ей было ненавистно всё, что она навлекла на них. На своих сестёр, на девушек и на него — особенно на него.

Но в его глазах она не увидела ни стыда, ни даже следа веселья, мелькавшего там прежде.

Там была ярость.

Желание защитить.

Верность.

Ей.

И прежде чем Сера успела взять себя в руки, прежде чем сумела удержаться от чувств, в её душе зародились удовольствие, гордость и нечто куда более пугающее. Нечто, отзывавшееся эхом воспоминания, которое она поклялась никогда не воскрешать.

Воспоминания о Малкольме, которого она любила.

Но прежде, чем он успел дать выход своему гневу, мисс Мэри сама выпустила на волю собственное возмущение.