— Счастливого пути, мистер Калхун.

А затем направилась к дому длинными, ленивыми шагами, не проявляя ни малейшей поспешности, словно только что не разбила мужчине сердце — и всё это прямо посреди подъездной дорожки.

Чёрт.

Всю оставшуюся ночь он будет представлять, как хорошо это могло бы быть. И будет мучиться от желания, которое не утихнет, пока он не вернётся к ней и не выбросит её наконец из головы.

А этого никогда не случится.

В тот вечер Хейвен нашёл Серу на крыльце за библиотекой, когда остальные женщины уже разошлись по своим комнатам. Она сидела на верхней ступеньке каменной лестницы, спускавшейся в сад, где в течение дня царили игра в шары и драматические разоблачения. В одной руке она держала бокал, а рядом с ней стояли фонарь и бутылка виски.

Женщина, с которой он познакомился много лет назад, пила шампанское и с удовольствием шокировала светские круги историями о том, как грудь Марии-Антуанетты послужила образцом для изготовления стеклянных бокалов. Она пила вино, а время от времени — херес, хотя он мог вспомнить не один случай, когда она морщила нос от слишком сладкого пойла.

Но виски она никогда не пила.

Виски появился в её жизни, когда они расстались. И почему-то теперь, когда она поднимала бокал в безмолвную честь ночи, это казалось вполне естественным. С годами она, как и хороший напиток, становилась только лучше. Богаче, темнее, насыщеннее. И опьяняюще притягательнее.

Минуты растягивались в часы, а Малкольм всё смотрел на неё, сопротивляясь желанию подойти. Вместо этого он просто любовался своей прекрасной женой — самой красивой женщиной из всех, кого он когда-либо видел, — пока она вглядывалась в ночную темноту загородных угодий. На ней было платье из шёлка глубокого баклажанного оттенка, которое ещё за ужином мерцало в свете свечей, а теперь, под луной, казалось почти чёрным.

При виде неё у него ныло в груди. Она была ослепительно прекрасна и неподвижна, погружённая в свои мысли.

Когда-то он мог подойти к ней, и она встретила бы его с радостью. Когда-то он не колебался бы, прежде чем прервать её размышления, разделить их с ней, сделать своими. Но теперь он медлил.

— У тебя есть бокал? — спросила она, не оборачиваясь.

Вопрос вывел его из оцепенения. Он подошёл и сел рядом на каменные ступени, словно на нём не было вечернего костюма, а на ней — шёлкового платья.

— Нет.

Он смотрел на её освещённый луной профиль.

— Придётся тебе поделиться.

Сера опустила взгляд на бокал, который держала длинными изящными пальцами, а затем протянула его ему.

— Оставь себе.

Он отпил, не сумев сдержать волны удовольствия, вызванной этой знакомой близостью.

— Не думал, что застану тебя одну.

Она на мгновение посмотрела на него, а затем снова перевела взгляд на тёмные угодья за садом.

— А я не думала, что ты станешь меня искать.

— Или ты позвала бы своего американца, чтобы он тебя защитил?

Она тихонько, совсем невесело рассмеялась.

— Мой американец уже едет в Лондон.

Несомненно, следить за своей таверной. Калеб Калхун был многим, но плохим деловым человеком его назвать было нельзя.

— Ему следовало бы там остаться.

Сера молчала так долго, что Малкольм решил: ответа не последует. Но она всё же заговорила:

— Он считает, что я не справлюсь здесь сама.

Малкольм приподнял брови.

— С чем именно?

— Полагаю, с тобой.

— Неужели мной нужно управлять?

Она тихонько фыркнула.

— Честно говоря, я бы даже не подумала пытаться.

— Думаю, у тебя получилось бы без особого труда.

Она долго смотрела в темноту, а затем добавила:

— Калеб готов сыграть роль моего любовника, чтобы у меня появились основания для развода.

Позже Малкольм будет ненавидеть себя за то, что ответил:

— Он хороший друг.

Вместо того чтобы сказать: Развода не будет.

— Да, — согласилась она. — Он готов на многое ради моего счастья.

— Не он один.

На этот раз Сера повернулась к нему. Их взгляды встретились, и она словно пыталась отыскать в его глазах что-то важное. Наконец она отвернулась.

— Чего ты хочешь, ваша светлость?

Он хотел так многого, что сам удивился собственному ответу.

— Я хочу, чтобы ты перестала называть меня вашей светлостью.

Сера повернулась к нему. В темноте её голубые глаза казались серыми.

— Ты ведь всё ещё герцог, не так ли?

— Ты никогда не обращалась со мной как с герцогом.

Один уголок её рта приподнялся в лёгкой улыбке.

— Глупый Хейвен. Разве ты не прогнал меня именно потому, что я слишком хорошо знала твой титул?

Он ненавидел эти слова. Ненавидел, что даже в такой тихой, уединённой темноте они были опутаны прошлым. Но больше всего он ненавидел правду, которую они в себе заключали.

Он прогнал её, потому что решил: титул герцогини для неё важнее, чем он сам.