— Вы с Серой прекрасно подходите друг другу. Вы оба до смерти боитесь того, что может произойти, если наконец решитесь добиваться чего-то по-настоящему.

Он нахмурился.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

Она приподняла бровь.

— Я знаю, что ты трус, американец.

Она провоцировала его. Он это прекрасно понимал, но всё равно хотел доказать ей обратное. И не только это. Ему хотелось закинуть её в карету и наглядно продемонстрировать, насколько он далёк от трусости.

Вместо этого он распахнул дверцу экипажа, чтобы закинуть внутрь свою сумку.

И тут на него обрушился стремительный белый снаряд.

— Какого…

Калеб отпрыгнул назад. Пушистый зверь, по-видимому, не понял, что карету ему уже уступили, и вцепился в его сюртук, издав оглушительный вопль.

Именно тогда Калеб понял, что Сесили смеётся.

И этот смех звучал как грех, чёрт бы его побрал.

До этого мгновения Калеб и представить не мог, что можно одновременно подвергнуться нападению кота и возбудиться до каменной твёрдости.

Но Сесили Тэлбот явно была из тех женщин, которые способны кое-чему научить мужчину. Например, показать ему, насколько сильным может быть его раздражение.

Калеб попытался схватить животное, которое уже карабкалось по нему, словно по древесному стволу, и Сесили тут же ахнула:

— Нет! Не смей его обижать!

А потом она оказалась достаточно близко, чтобы прикоснуться к нему.

И прикоснулась.

Если, конечно, можно считать прикосновением попытку освободить его от кошачьих когтей. Калебу, во всяком случае, приходилось этим заниматься, потому что её осторожные движения и успокаивающие причмокивания в адрес маленького зверя вызывали у него желание самому вцепиться во что-нибудь когтями.

Ему нужно было убраться от неё подальше.

Что было непросто, учитывая, что к нему намертво прицепился кот.

Наконец Сесили взяла животное на руки, и сквозь пелену ревности к этому проклятому созданию Калеб расслышал улыбку в её голосе.

— Ты ему нравишься.

Он встретил её взгляд.

Ты мне нравишься.

Разумеется, произносить это вслух он не собирался.

Поэтому ограничился следующим:

— М-м. И почему он оказался в моей карете?

Сесили приподняла плечо и опустила его, а губы её изогнулись в лукавой улыбке.

— С годами я становлюсь всё забывчивее и порой не помню, где оставила свои вещи.

Эта женщина была настоящей бедой. Бедой, на которую у него не было ни времени, ни желания.

— Значит, таков был твой план? Натравить на меня своего кота и надеяться на лучшее?

Она моргнула, глядя на него огромными голубыми глазами, и Калебу захотелось поцеловать её так, чтобы за это не пришлось расплачиваться.

Но в этом-то и заключалась проблема.

Расплата непременно последовала бы.

— И как, работает?

— Нет.

Слишком уж дорого обойдётся.

Он забросил сумку в карету и захлопнул дверцу.

— Старая дева ты или нет, леди Сесили, тебе нужна любовь. А я достаточно умён, чтобы держаться от неё подальше. С твоим боевым котом или без него.

Он ожидал, что она станет отрицать его слова. Но, похоже, Сесили Тэлбот никогда не делала того, чего от неё ждали. Особенно когда речь шла о том, чтобы разорвать мужчину на части.

— Знаешь, Калеб, — тихо произнесла она, и его имя на её губах превратилось в особое оружие, — если бы ты всё-таки решил меня соблазнить…

Он отвернулся. Не мог оставаться на месте, пока она говорила, пока её слова рисовали перед ним картины, о которых он знал, что не должен даже думать, но которым не мог сопротивляться.

Когда она закончила фразу, в её голосе звучал понимающий смех.

— Что ж, думаю, ты и сам видишь, к чему бы это привело.

Калеб развернулся к ней, словно его дёрнули за невидимую нить, и обнаружил, что она снова лениво прислонилась к его карете.

Казалось, теперь она навсегда испортила ему этот экипаж. Он больше никогда не сможет взглянуть на дверцу, не вспомнив, как Сесили Тэлбот, окутанная закатным светом, довела его до полного отчаяния. И всё это время она оставалась совершенно непринуждённой, словно ничто в происходящем не интересовало её по-настоящему, а всё, чего она хотела, — немного позабавиться за его счёт.

— Что именно я вижу?

И тогда она улыбнулась.

Не так, как улыбалась во время флирта. Не так, как улыбалась за ужином или во время игры в шары.

Эта улыбка была другой.

Личной. Сокровенной.

Словно она улыбалась только ему одному. Словно была его собственным солнцем, чёрт бы её побрал.

И когда она заговорила, в её словах не было ни капли притворства.

— Ты же сам видишь, как это было бы хорошо.

Калеб почувствовал, как у него отвисла челюсть, и не смог с этим ничего поделать. Даже когда Сесили, ничуть не смущаясь кота на руках, присела в безупречном, изящном реверансе, пробудившем в нём самые непристойные мысли.

Выпрямившись, она произнесла: