Сера открыла рот.

— Поговорит.

— Нет, Сера. Не поговорит. У него было шесть недель, чтобы это сделать. Да что там, у него было целых шесть лет. И ты хочешь, чтобы я поверила, будто после шести сезонов, после всех унижений со стороны надменных аристократов, у которых денег больше, чем звёзд на небе, после бесконечных попыток добиться приглашений и вымолить хоть каплю внимания герцог Хейвен вдруг воспылал чувствами к одной из «Запятнанных Сестёр»?

Да.

И неважно, что всем им было трудно найти женихов, которые не оказались бы либо без гроша за душой, либо без титула. Неважно, что они с Малкольмом никогда не обсуждали совместное будущее. В ту первую ночь, на балконе, он обещал, что не погубит её репутацию.

Он хотел её. Она это знала.

И сама хотела его.

— Это правда.

Графиня покачала головой, и на мгновение Сера увидела в её глазах печаль. Печаль и нечто похожее на жалость.

— Нет, Сера. Так не везёт никому.

Она помолчала, а затем добавила:

— В газетах пишут, что ты позволяла себе вольности.

— Неправда. Мы ничего такого не делали.

Хотя кое-что всё-таки было. Тот случай в экипаже. Украденные мгновения на балу у Бофезерингстоуна. И тот раз, когда она тайком пробралась в его кабинеты в парламенте…

Но ничего не случилось.

По крайней мере, ничего серьёзного. Ничего непоправимого.

Мать ей не верила.

— Скажу прямо. Ты всё ещё девственница?

Сёстры дружно ахнули, а Сера воскликнула:

— Мама!

— Оставь своё возмущение для кого-нибудь другого, Серафина. Так ты девственница?

— Да.

— Но он был близок к тому, чтобы лишить тебя невинности.

Сера замялась, и мать резко оборвала её:

— Серафина!

— Да! — сорвалась она, повернувшись к матери. — Да! И мне жаль, что он этого не сделал. Жаль, что я всё ещё девственница!

Глаза леди Уайт расширились, а сёстры Серы дружно ахнули.

— Он не собирается на тебе жениться.

— Почему нет?

— Потому что все пятеро уже несколько лет выезжают в свет, а ни одна из вас даже близко не подобралась к герцогу. Они считают нас людьми низкого сорта. Считают, что мы недостойны их фамилий и титулов. — Она обвела рукой дочерей. — Селеста, возможно, станет графиней Клэр, но лишь потому, что граф практически нищий, а деньги вашего отца значат для него больше, чем позор, который мы навлечём на его титул. Но запомните мои слова: ни одна из вас не выйдет замуж, если ты позволишь этому герцогу себя погубить.

Лицо Селесты помрачнело, и в тот миг Сера возненавидела мать. А ещё сильнее — когда та продолжила:

— Хейвен для тебя всё равно что звезда на небе. До него не дотянуться, а если даже и дотянешься, всё равно не удержишь. С начала сезона прошло шесть недель, а ты видела его сколько раз? Десяток?

Двадцать шесть.

Но Сера промолчала. Ей незачем было оправдываться.

— Скорее всего, гораздо больше, если вспомнить, как вы, девочки, тайком встречались, пока я закрывала на всё глаза. — Графиня высоко подняла газету. — Вот только сплетники не закрывали глаза, Серафина. Ты знаешь, что о тебе пишут?

Сердце Серы бешено колотилось.

— Им нечего сказать. Я была осторожна.

Графиня рассмеялась, но в её смехе не было ни капли веселья.

— Недостаточно осторожна, Тик-так Тэлбот.

Она положила газету на пюпитр, накрыв лежавшие там ноты.

Мечты о герцогском титуле обречены на разочарование… Время робко ускользает, несмотря на десятки аристократических свиданий… Тик-так Тэлбот безнадёжно пытается подцепить Хейвена… хотя и сама не прочь попробовать запретный плод — и ведёт себя при этом как настоящая потаскушка!

Щёки Серы пылали.

Они и впрямь не были осторожны. Сотни взглядов, которыми они обменивались на многолюдных приёмах; его дерзкие подмигивания и её нежные улыбки; секреты, которыми они делились, даже не произнося ни слова. И десятки мимолётных прикосновений: лёгкие касания её локтя, скользящие по руке пальцы, его ладонь, задерживавшаяся в её руке чуть дольше положенного, когда им позволяли приветствовать друг друга на людях. А ещё тот тёплый день на прошлой неделе, когда они гуляли по Гайд-парку и он помогал ей перешагивать через каждый камешек и каждую веточку, касаясь её так, что от его прикосновений по коже разливалось медленное, греховное тепло.

Они не были осторожны.

— Потаскушка, — пояснила мать, словно Сера сама не могла понять оскорбления. — Они называют тебя потаскушкой. И это ещё не самое худшее.

Да это и есть самое худшее, — должна была сказать Сера. Но не смогла вымолвить ни слова.

Зато мать продолжила:

— Хуже всего это ужасное прозвище.

— «Запятнанные Сёстры»? — вмешалась Сесили, сидевшая в углу. — Это из-за папы. Из-за угля. К Сере оно никакого отношения не имеет.

— Теперь имеет самое непосредственное, но я говорю не об этом.