— Лили? Что такое? Почему у тебя такой вид, будто тебя лишили Рождества? Не переживай за отца. С ним всё будет хорошо. Мы поговорим с врачом. И даже не вздумай страдать синдромом самозванца из-за того, что тебе предстоит руководить командой. Ты же знаешь, половина этих глупцов-мужчин из команды с радостью поменялась бы с тобой местами, хотя ни опыта, ни знаний у них и близко столько нет.

— Ага, — бормочу я.

— Так в чём же проблема… А-а-а. Кажется, я поняла, что тебя беспокоит.

Мамин озабоченный взгляд сменяется хитрой усмешкой.

Я бросаю на неё косой взгляд.

— Меня ничего не беспокоит. Поехали в больницу.

— Макс Беккер.

Мне трудно не выдать себя, но я справляюсь.

— Макс тут совершенно ни при чём.

— Не ври. Ты переживаешь из-за того, что придётся работать с ним.

Кроме Ань, мама была единственным человеком, которому я рассказала о Максе семь лет назад. Конечно, она слышала слухи, но только ей и Ань была известна вся правда о моих чувствах. Мама поклялась, что не станет посвящать папу во все пикантные подробности, потому что он и без того был достаточно зол из-за того немногого, что ему стало известно. Насколько я знаю, она сдержала обещание и не проронила ни слова. Ей известно всё: с чего начались наши отношения и почему мы расстались. А поскольку мы с ней очень близки — скорее похожи на сестёр, чем на мать и дочь, — она читает меня как открытую книгу.

— Мам, — выдавливаю я сдавленный стон. — Вчера мы ужинали вместе. Это была пытка. На-сто-я-ща-я пытка.

Она цокает языком.

— Легко не будет. С командой проблем не возникнет, а вот с Максом…

— Да. С ним всё непросто. Особенно потому, что он ведёт себя мило, заботливо… ну, в общем, по-человечески. И к тому же он всё ещё чертовски сексуален.

Я слегка шмыгаю носом для пущего эффекта.

— Вчера мы ужинали, а в холле на нас набросились фотографы. Я чуть не сорвалась. Даже представить боюсь, что сегодня напишут таблоиды.

— О, я уже видела. В основном сплошные домыслы о вас с Максом.

— Что?! Ты это видела? Почему не сказала? Что там написали? Я сегодня утром даже не решилась заглянуть в интернет.

— Да ничего особенного. Всё как обычно. Ещё сплетни о том, что твой отец якобы находится при смерти. И пишут, что ты «сорвалась».

— Тут даже не нужно это «якобы». Я действительно сорвалась. Ты же знаешь, как я ненавижу эти внезапные стычки с прессой.

— Сейчас как раз тот случай, когда тебе придётся отложить свои чувства в сторону, Лили. Не обращай внимания на весь этот шум и сосредоточься на том, чтобы оставаться собой — такой удивительной, какая ты есть.

Я смотрю на неё, слегка прищурившись. Похоже, мама всерьёз считает, что вдохновляющая фразочка из инстаграмного поста каким-то образом спасёт меня от эмоционального ада, в который я вот-вот вступлю.

— Кажется, я всю жизнь только и делаю, что отодвигаю свои чувства на второй план. В этом-то и проблема. Мне всё труднее и труднее с этим справляться.

— Такова жизнь женщин в нашем мире.

— Ну, тебя это не касается, — говорю я почти обвиняющим тоном.

— Теперь уже нет. В свои шестьдесят я, как говорят молодые, вообще ни о чём не парюсь. Именно поэтому я и начала свою позднюю карьеру инфлюенсера. Перестала переживать из-за того, что обо мне думают другие. Но поверь, в твоём возрасте я загоняла все свои эмоции глубоко внутрь. Сначала ради работы, потом ради твоего отца, а затем ради тебя.

Чувствую, что мама готовится прочитать мне философскую лекцию, а это последнее, что мне сейчас нужно. К тому же я и так знаю всё об их с отцом отношениях. Наверное, это одна из главных причин, по которым я не решалась строить жизнь с Максом: автогонки всегда вставали бы у нас на пути.

— Давай отложим этот разговор до того момента, когда сможем обсудить всё за бокалом чего-нибудь. Нам пора в больницу.

— Ладно, ладно. Но я хочу, чтобы ты успокоилась и подышала. Приведи себя в равновесие.

Она закрывает глаза и соединяет кончики большого и указательного пальцев.

— Мам, подышу потом. Давай, поторапливайся.

Она открывает глаза и бросает на меня укоризненный взгляд. Мы обе встаём, я собираю свои немногочисленные вещи и запихиваю их в огромную сумку.

— Адам пришлёт кого-нибудь за вещами папы. Не волнуйся, — говорит мама.

Она открывает дверь, пока я проверяю своё отражение в зеркале. В обычный день я выгляжу мило, но неприметно. А сегодня — совсем просто и к тому же ужасно уставшей.

— Ну здравствуй! — произносит она нарочито низким, грудным голосом.

Что ещё?

Я резко оборачиваюсь и вижу Макса, стоящего в дверях. Я даже не слышала, как он постучал.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спрашиваю я.

Руки у него засунуты в карманы — точно так же, как вчера вечером, когда мы прощались. Лицо озабоченное. На почтительном расстоянии за его спиной стоят двое здоровенных мужчин — очевидно, телохранители.

— Решил заглянуть и узнать, как твой отец. Ты уже разговаривала с ним? — Он переводит взгляд с моей матери на меня. Наши глаза встречаются, и я снова чувствую, как лицо вспыхивает от одного его присутствия. Так больше продолжаться не может.

Мама прочищает горло и снова поворачивается к Максу.