От одной мысли, что какой-то мужчина мог так с ней поступить, мне хочется кому-нибудь врезать. Но, уверен, она не захочет этого слушать. Точно так же, как не захочет выслушивать мои рассуждения о том, почему наши отношения потерпели крах. А теперь, когда её отец переживает кризис со здоровьем и она временно возглавила команду, ей меньше всего нужно, чтобы я ещё сильнее усложнял ей жизнь.

Так что я собираюсь вести себя хорошо и проявить качество, которым никогда особо не отличался: терпение.

Я буду другом Лили, её доверенным человеком в команде. Не стану её соблазнять, флиртовать с ней и уж точно не буду ни извиняться, ни вспоминать наше прошлое. Нет смысла ворошить чувства, которые давно пора оставить в прошлом.

— Ты ехал, и вдруг машина резко потеряла мощность? Никаких других предупреждающих сигналов?

Она поднимает взгляд от блокнота и склоняет голову набок. Господи, какая же она красивая. Мне всегда казалось, что она похожа на женщин с древнегреческих фресок: длинные тёмные кудри ниспадают волнами, а в ореховых глазах застыло мечтательное выражение. С годами она стала какой-то более хрупкой и беззащитной. Или, возможно, такой её сделала жизнь.

Очки теперь другие — более угловатые и современные, чем те, что она носила раньше. Они придают ей сексуальный и серьёзный вид. Как же мне хочется увидеть её совершенно обнажённой, только в этих очках с чёрной оправой. В голове тут же возникает картина: мы лежим на кровати голые, а на ней — её старые очки.

Штаны неприятно врезаются в тело, и я ёрзаю на стуле.

— Нет. Я ехал по прямой, уже готовился пересечь финишную черту и одержать победу, как вдруг двигатель словно полностью заглох. Я изо всех сил нажал на газ, но ничего не произошло.

Она поджимает пухлые, блестящие губы, и с её губ срывается недовольный вздох.

— Уверена, ты уже поговорил с Джеком и остальными инженерами?

— Пока нет. Все были слишком расстроены из-за твоего отца. Завтра у нас будет разбор по видеосвязи. Судя по диагностическим данным, которые мне удалось посмотреть на компьютере, проблема, похоже, в одном из компонентов силовой установки.

Она делает заметки, полностью сосредоточившись на работе. Очевидно, я её совершенно не интересую — по крайней мере, не так, как раньше. Это ясно и по тому, как тщательно она записывает каждое слово, и по её отрывистому тону, и по тому, как она отвергла мою жалкую попытку пофлиртовать, когда я сказал, что она прекрасно выглядит.

— До Остина у нас неделя. Завтра я планирую при первой же возможности навестить отца, организовать уход за ним в Нью-Йорке и к вечеру прилететь в Техас. Когда сегодня вернусь в номер отеля, создам общую почтовую переписку со всеми, потому что нам нужно выяснить, была ли проблема с двигателем единичным случаем или в дальнейшем она может затронуть обе машины. И я хочу участвовать в разборе гонки по видеосвязи.

— Машина Эстебана показала себя отлично. Он сказал мне, что по ходу гонки она даже становилась мощнее.

Интересно, знает ли она, насколько больно мне слышать, что машина Эстебана не подвела.

— Мы во всём разберёмся. Скажи, как тебе Эстебан в качестве напарника? Я не очень хорошо его знаю.

— Он молодой, талантливый, хороший парень. Ты же знаешь этих новых гонщиков…

— Вообще-то, не знаю. Какие они? — Она ждёт моего ответа.

— Они все… Не знаю. Хорошие. Не ходят по вечеринкам, серьёзные, какие-то расчётливые.

Впервые за сегодняшний вечер Лили смеётся. От души. Чёрт возьми, как же мне не хватало её смеха! Я невольно улыбаюсь.

— Что?

— Когда ты только начинал, все говорили о тебе точно то же самое.

Я фыркаю.

— Да ни черта подобного.

— Да, говорили, когда ты выступал за свою первую команду. Помнишь? Тебя называли сплошным профессионализмом, с которым совершенно не бывает весело.

— Я быстро развеял это заблуждение у прессы.

Я ухмыляюсь, и её лицо мрачнеет. Теперь мне становится неловко за свою самодовольную браваду, но я уверен, что она прекрасно знает: после нашего расставания я залечивал душевные раны в постелях других женщин.

— Это уж точно.

— Что? — Я подаюсь вперёд, пытаясь понять, почему она вдруг стала такой серьёзной.

— Твоя репутация в таблоидах. Кажется, на этой планете нет места, куда можно приехать и не узнать о твоих похождениях.

— Не верь всему, что пишут. Ты же меня знаешь, Mausbär («мышонок-медвежонок»).

Может, старое прозвище поможет нам сменить тему.

Она закатывает глаза.

— Ну пожалуйста. Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понимать: многое из написанного — правда.

— Что ты имеешь в виду? — требовательно спрашиваю я.

Она глубоко вздыхает, словно собираясь с духом перед тем, как сказать что-то непростое.

— Послушай, давай выложим всё начистоту. Нам обоим неловко работать вместе.

— Мне нисколько. Совершенно. — Я нагло вру.

Она прищуривается, явно мне не веря.

— Тебя совсем не смущает, что теперь ты работаешь на меня, после того как мы… после того как между нами…