Последняя неделя выдалась просто ужасной. С тех пор как бабулю — я и сама теперь мысленно называю её бабулей, что странно, ведь своих дедушек и бабушек я никогда не знала, да и с бабушкой Алекса была едва знакома, — нашли мёртвой, всё превратилось в бесконечный водоворот скорби и тягостных хлопот, связанных со смертью. Организация похорон, поминки, еда для поминок, согласование планов, встречи в аэропорту, объятия и полные сочувствия взгляды. Большую часть забот Алекс взял на себя, и, надо сказать, он стал настоящей опорой для родителей и сестры.

Семейное воссоединение отменили, и вместо того чтобы, как планировалось, вернуться в Атланту в понедельник утром, мы остались здесь. Я даже прошла телефонное собеседование в океанариум. Поначалу думала отменить его, но Алекс меня подбодрил и устроил в тихой библиотеке, где я могла спокойно поговорить по телефону в течение получаса. По-моему, всё прошло хорошо.

Общение с людьми, переживающими утрату, пробудило во мне болезненные воспоминания о родителях, но, как ни странно, я сама удивилась тому, сколько внутренних сил сумела в себе найти. Мне даже хочется верить, что я помогла Алексу и его семье: выслушивала их истории и держала за руку, когда им становилось особенно тяжело.

Врачи сказали, что бабуля умерла во сне от сердечного приступа.

Впервые с тех пор, как мы приехали в Саванну, я понимаю, что Алекс имел в виду, говоря о некоторой эксцентричности своей семьи. Их скорбь больше напоминает вечеринку. Вместо того чтобы предаваться тихим воспоминаниям, все выпивают и общаются — примерно так же, как во время семейного воссоединения. Я не делилась своими наблюдениями с Алексом, потому что он единственный, кто, похоже, действительно потрясён случившимся. Ну, ещё его сестра. Она заметно расстроена, но почти не появляется на людях, предпочитая проводить большую часть прошедшей недели в арендованном домике неподалёку от пляжа вместе с мужем и дочерью.

Алекс не плакал, и это меня тревожит.

— Отныне, храня миссис Дженкинс в наших сердцах и воспоминаниях, мы обещаем всегда брать её с собой в дальнейший путь. Мы почтим её память, дав следующие обещания, — громко и чётко произносит пастор. — Быть мягкими и добрыми. Проявлять заботу и искренность в общении. Говорить тихим голосом и хранить ещё более мягкое сердце.

Кто-то из собравшихся тихонько фыркает, а несколько человек прыскают со смеху и замечают, что в бабуле не было ничего мягкого. Господи боже. Я оглядываюсь по сторонам, но, похоже, только мне кажется странным, что люди ведут себя подобным образом на похоронах. И ведь не кто-нибудь, а богачи. Хотя, с другой стороны, бабуля и сама была весьма нестандартной женщиной, и, судя по тому немногому, что я о ней знаю, вряд ли назвала бы себя мягкой или кроткой.

— Прошу всех желающих подойти, взять горсть земли и благословить последнее пристанище Элеонор Дороти рядом с её супругом. Если вы хотите сказать ей что-нибудь напоследок, пожалуйста, не стесняйтесь поделиться тем, что у вас на сердце и в душе. Только прошу вас помнить о жаре и не забывать об удобстве остальных присутствующих.

Алекс и его сестра тревожно переглядываются. Они смотрят, как их отец с покрасневшими от слёз глазами набирает в ладонь землю и бросает её на гроб. За ним подходит Саванна, а затем кивает Алексу.

— Пойдём, — тихо произносит он и направляет меня к могиле.

Я глубоко вдыхаю. Мне тяжело не из-за боли Алекса. Просто это заставляет меня вспомнить, как мы с Сабриной хоронили родителей. Но ради Алекса я держу свои чувства при себе. Последнее, что ему сейчас нужно, — чтобы я то и дело заливалась слезами. Хотя, вернувшись в Атланту, я собираюсь забраться в ванну и проплакать там целый час без перерыва.

Мы подходим к насыпи земли, и Алекс набирает полную пригоршню. С печальным видом медленно переворачивает ладонь и смотрит, как земля сыплется вниз. Я делаю то же самое, но гораздо быстрее, после чего мы отходим от открытой могилы.

Я чувствую себя самозванкой. Все здесь считают меня почти членом семьи. Для семейного воссоединения это было нормально и даже весело. Но на похоронах такое кажется попросту безнравственным.

Живот неприятно сжимается. На мне новое чёрное платье, а под ним утягивающее бельё, из-за которого я чувствую себя и выгляжу как злая ветчина, туго перевязанная бечёвкой.

Всё это ужасно неловко. По сути, я для Алекса совершенно чужой человек, но, поскольку вся его семья считает нас помолвленными, я ведь не могу просто развернуться и уехать обратно в Атланту. Ну, пока! Бывайте! Удачи вам со всем этим и спасибо за денежки!

Нет. Настоящая невеста осталась бы. Сама захотела бы остаться.

Вот я и осталась.

Большую часть времени я молчу, слушаю, как Алекс и его родные рассказывают истории о бабуле. Я уже начинаю считать себя чем-то вроде успокоительного пледа для Алекса. Кажется, ему необходимо, чтобы я постоянно была рядом, и он не перестаёт держать меня за руку. Я рада, что могу поддержать его, потому что он выглядит таким одиноким, словно отдалился от собственной семьи. Пока остальные шумно общаются и веселятся, он вдруг стал на удивление молчаливым.

Возможно, он думает о том, что смерть бабули означает для компании. Я стараюсь не задумываться о том, что это значит для нас. Разумеется, я ему больше не нужна. Но сейчас это не главное, ведь он скорбит. Я не могу засыпать его вопросами — по крайней мере, пока.