В следующие несколько часов мы занимаемся этим ещё дважды. Ни в один из этих разов я не испытываю оргазма от проникновения, но он компенсирует это ласками пальцами и языком.

Кажется, я официально пристрастилась к его прикосновениям.

К третьему оргазму Алекса — и, кажется, моему пятому — я превращаюсь в совершенно обессиленное, дрожащее существо. Мы оба липкие от пота, разгорячённые. Каким-то образом почти всё постельное бельё оказывается на полу, и нам приходится затаскивать его обратно на кровать.

— Спать. Мне нужно поспать, — смеюсь я, слегка одурманенная усталостью и удовольствием.

Он тянется к лампе, чтобы выключить свет.

— Нам обоим, малышка.

Комнату наполняет уютная тишина. Я уже почти засыпаю, когда он произносит:

— Сегодня ты прекрасно держалась с моей семьёй. С Роуз и Бо тоже. Я тобой восхищаюсь. Ты ничуть не испугалась.

— М-м-м, — выдыхаю я, уютно прижимаясь к нему.

После такой потрясающей ночи меньше всего мне хочется думать о Роуз и Бо. Особенно о том, как пренебрежительно Роуз вела себя на кухне. Но сейчас, в объятиях Алекса, обо всём этом легко забыть.

— Забавно, я ведь сомневался, сможешь ли ты справиться с моей семьёй. Пару раз даже не был в этом уверен, учитывая, что некоторые вещи тебя пугают. Например, лифты и машины. Хотя, наверное, это всё из-за того, что тебе пришлось пережить, и это вполне понятно. Чёрт, я несу какую-то чушь. Прости. Давай я дам тебе поспать.

— Меня действительно пугает прошлое. Это правда. Но знаешь, тебя тоже. — Голос у меня хриплый от усталости. Где-то в этом разговоре кроется важная мысль, но мой мозг и тело слишком измотаны, чтобы всё осмыслить. — Ты тоже боялся. Не стал рассказывать семье о Роуз и Бо, взял всю вину на себя за ту историю. Ты сделал это, чтобы защитить репутацию семьи, пожертвовав собственной.

Теперь уже он издаёт задумчивое:

— М-м-м, да. Ты умная девушка, Иви Купер.

Он нежно подхватывает меня пальцами под подбородок и приподнимает мою голову. Я тихонько мурлычу от удовольствия.

— Мне так нравятся твои поцелуи, — шепчу я.

— Я долго думал о том, как поцелую тебя, прежде чем наконец решился.

Он поглаживает меня по обнажённой спине, ведя пальцами вверх и вниз.

— Тот первый поцелуй… Он был таким глубоким. М-м-м. — Меня уже совсем клонит в сон, особенно в темноте. — Таким глубоким, словно наши души занимались любовью ещё до того, как мы сняли одежду.

Я хихикаю.

— Не уверена, что это имеет смысл, но мне очень нравится.

— Не уверен, что мы с тобой вообще имеем смысл, но мне всё нравится.

Он действительно это сказал или мне приснилось? Я проваливаюсь в сон, а мысли и чувства в моей голове постепенно рассеиваются, словно туман над морским берегом.

💼

Меня вырывает из глубокого сна громкий стук в дверь.

— Алекс? Алекс? — раздаётся мужской голос. Мистер Дженкинс? Я с трудом разлепляю глаза. Отец Алекса произносит ещё несколько слов, но до меня доносится лишь невнятное бормотание — мешают сонная голова и закрытая дверь. Алекс лежит рядом и похрапывает.

Мы всё ещё обнимаемся, оба голые, укрытые лишь белой простынёй.

Я трясу Алекса за плечо.

— Это твой отец. Он стучит. Кажется, что-то срочное.

— М-м? — Алекс дёргает головой, открывает глаза и приподнимается. — Пап? Это ты? Что случилось?

— Алекс, тебе лучше выйти. Дело в бабуле. Мы её нашли… В общем, выйди, и мы тебе всё расскажем.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ИВИ

Когда гроб опускают в землю, Алекс притягивает меня чуть ближе. Я чувствую, как он дрожит, и слегка прижимаюсь к нему, желая поддержать одним своим присутствием.

Он поворачивает голову к моему уху.

— Она тебя обожала, — тихо произносит он.

Я слабо улыбаюсь.

— Она любила тебя, — отвечаю я.

Он делает глубокий вдох и окидывает взглядом дубы, укрытые испанским мхом, прекрасные и печальные мраморные надгробия в форме ангелов, яркие фиолетовые азалии, обрамляющие дорожки кладбища Бонавентура. Это самое известное место захоронения в Саванне и самое красивое. Особенно сегодня утром, пока жара и влажность ещё не успели стать невыносимыми, а солнечные лучи пробиваются сквозь кроны деревьев. Бабулю хоронят рядом с её мужем, у подножия величественной мраморной арки с искусной резьбой. Даже после смерти она остаётся драматичной особой.

Взгляд Алекса мечется повсюду, только не к могиле, и я прекрасно понимаю, что он чувствует.

Беззащитность и тревогу. Словно мир сошёл со своей оси и уже никогда не вернётся на место.