Я выросла в привилегированных условиях. Я прекрасно понимаю, сколько детей отдали бы все за малую долю того, что было у меня. Я не хочу звучать неблагодарной — даже в собственных мыслях, — но правда в том, что я без раздумий отказалась бы от всего этого ради любящей семьи. Потому что то, что у меня было, каким бы роскошным оно ни казалось, ничего не стоило, если было добыто через эксплуатацию и насилие.

Я ненавижу своих родителей. Обоих. Я ненавижу их жгучей ненавистью, вспыхнувшей с новой силой после их визита шесть лет спустя.

Я ненавижу отца. Ненавижу за то, что он никогда не вставал на мою сторону, когда мать плохо со мной обращалась, за то, что никогда не пытался меня утешить, за то, что воспринимал мои срывы как досадное неудобство, а не как то, чем они были на самом деле, — отчаянным криком о помощи.

Я ненавижу свою мать. Ненавижу за то, что она пожертвовала моей безопасностью, благополучием и здоровьем ради денег и влияния, за то, что никогда не ставила своих детей на первое место, за то, что до сих пор слепа к боли, которую причинила мне.

Я не ненавижу Джонни и Синди, но и сдерживать себя из-за них больше не могу.

Мне нужно это прекратить.

Я обещала.

Для меня уже слишком поздно, но, возможно, не для других.

Пальцы продолжают дрожать, когда я снова поднимаю визитку Тома. Они дрожат и тогда, когда я беру ноутбук и сажусь на кровать.

Кажется, номер начинает кружиться, когда я вхожу в почту и набираю его адрес. Настолько, что мне приходится на мгновение закрыть глаза и глубоко вдохнуть.

Не делай этого. Родители разрушат твою жизнь.

Проходит мгновение.

Мир сдвигается и встает на свои места.

Они уже это сделали.

Глава 34

Забавно, думаю я, когда водитель на желтом сигнале пролетает перекресток в центре Лос-Анджелеса: чем яростнее клянешься, что никогда чего-то не сделаешь, тем больнее жизнь потом бьет тебя тем самым местом.

Шесть лет назад я пообещала себе, что больше не вернусь в город, где у меня отняли так много. Остается только догадываться, как сейчас вселенная смеется над тем, с какой готовностью я проглатываю собственные слова.

Навигатор показывает, что нам осталось десять минут, когда звук телефона заставляет меня дернуться.

— Привет, — говорю я, и во рту пересохло.

— Привет, Элли. — В голосе Тома смешиваются мягкость и спешка. — Ты уже в машине? Я проверил, твой самолет приземлился пятьдесят минут назад.

Я прочищаю горло.

— Да, в пути. Мы почти на месте.

— Отлично, отлично. — Он делает паузу, и за его спиной слышны голоса и суета. — Как ты себя чувствуешь?

Меня удивляет, что он спрашивает. Голливуд не славится заботой о безымянных людях, но, возможно, я несправедлива. Вчера он ответил на мое письмо договором, билетом в один конец и обещанием сделать все возможное, чтобы мне было комфортно на протяжении всего процесса. Еще он написал, что я очень смелая, раз решилась говорить, и что они ценят это больше, чем я могу представить. И сегодня утром по телефону, перед посадкой, он тоже звучал искренне.

— Нервничаю, — честно говорю я.

Перед вылетом я все же сдалась и проверила телефон. Несколько пропущенных от Джейды и сообщения, которые я так и не смогла открыть. Мне нужно сделать это самой. Я не могу вечно опираться на нее, даже если люблю ее больше всего на свете. Сейчас мне нужен собственный пузырь — хрупкий, который может лопнуть от малейшего сомнения. Единственный способ довести это до конца — отгородиться от всего и всех.

Я увидела сообщения от Чарли, Джуда и Сандры. Их я тоже не открыла.

От Трэвиса — ничего.

Острая, пронзающая боль вспарывает грудь. Не думай о нем.

— Джордж все расскажет, когда ты приедешь, но я хочу напомнить еще раз, — начинает Том, вырывая меня из мыслей. — Ты можешь говорить столько, сколько захочешь. Или совсем мало. Мы не будем давить. Уже сам факт, что ты вообще решилась говорить, очень важен.

— Я это ценю, — бормочу я.

— Мне пора отключаться, скоро увидимся. И еще раз спасибо, что согласилась, Элли.

Осознание того, что я сейчас сделаю, накрывает меня с головой. Прошлой ночью я не сомкнула глаз. Не могла, зная, что меня ждет сегодня. И поэтому я сделала то, о чем была уверена, что потом пожалею, — полезла искать себя в интернете.

Годами я панически боялась сети. Странная вещь — переживать из-за мнений незнакомцев. Я не могла и до сих пор не могу понять, как люди, которые меня не знают, могут иметь такие твердые суждения о моей личной жизни. О жизни, которую я вообще никогда не соглашалась выставлять напоказ.

У меня никогда не было ощущения, что я управляю собственной историей — ни в детстве, ни во взрослом возрасте. В каком-то смысле, набрав свое имя в поиске, я вернула себе крохи этого контроля. Это было неприятно, но я прошла через это ради себя, потому что давно пора было посмотреть страхам в глаза.