— Я поделюсь своим, если ты поделишься своим. — Такая степень восторга с его стороны настораживает. Может, это компромат на Уилла. Может, он завалил дело. После его финта два месяца назад — было бы справедливо.

В итоге дело Симпсонов разрешилось в нашу пользу. Оказалось, он давно сделал медиативное заключение задолго до того, как спихнул его на меня. Раньше я его терпела, а теперь вижу, кто он есть на самом деле: слизняк.

С тех пор я держусь от него подальше и, к счастью, после моего перевода в наследственно-трастовый отдел он тоже держится подальше.

Я выхватываю бумагу у Юлиуса, пока он отвлечен и самодовольно сияет, будто перехитрил меня. Но чем дальше читаю судебное определение, тем сильнее хмурюсь.

— Меня назначили представлять интересы ребенка, — бормочу.

Дело о домашнем насилии. Всплыло в процессе развода. Ребенок с особенностями развития, понадобится траст для особых нужд. Вот где пригожусь я.

Обычно я подключаюсь к таким делам не так, поэтому сразу настораживаюсь.

— Откуда это взялось?

— Твоя мама занесла по дороге в кабинет Хиггинса минут десять назад.

Я стону. Могла бы догадаться. Здесь на каждом углу торчит почерк моей матери. Что она опять затеяла?

Щурясь, оглядываюсь за его плечо.

— Как думаешь, у меня есть шанс добежать до лифта и выскочить из здания, пока она не заметит?

Юлиус наклоняет голову.

— Учитывая, что я сказал Хиггинсу, что пришлю тебя к десяти, — шансы близки к нулю.

Я надуваю губы.

— Да ладно. Ты же любишь меня больше, чем его.

— Пока ты не вытащишь меня из этого унылого существования, мамочка, мы живем на его зарплаты. Так что уверяю тебя — его я люблю больше.

Я фыркаю.

— И ты туда же, Брут.

Он закатывает глаза.

— Твой муж произносит это лучше.

Я бы посмеялась над его язвительностью, но мысли уже лихорадочно перебирают варианты, как бы ускользнуть от внезапной встречи с матерью и шефом.

Чувствую себя шестнадцатилетней. Что смешно. Мне сорок. Моя мама мной не командует.

Хотя… половиной округа она командует точно. И уважение всех, кто действительно на меня влияет, она тоже имеет.

Боже, как же это раздражает.

Телефон вибрирует на столе, и одно имя мужа на экране мгновенно приглушает раздражение.

Салли: Обед? Я был в нью-йоркском офисе и не хочу ехать в Джерси, а потом обратно.

Я улыбаюсь. Единственная причина ехать обратно — забрать меня, а это совершенно не обязательно. Но спорить я уже научилась не лезть.

Я: Сейчас только десять. Смогу вырваться часа через два. Если не хочешь ждать, могу доехать домой на машине.

Салли: Мне не трудно. Поработаю здесь, пока жду. Заберу тебя в 12.

Одной мысли о том, что увижу его через два часа, хватает, чтобы встреча с матерью казалась менее ужасной.

Правда, ужас возвращается в полную силу, стоит услышать знакомую стрекотню каблуков. Ее походка ни с чем не спутаешь. Она не крадется — она хочет, чтобы ее «жертвы» знали: она идет. Думаю, заставлять людей нервничать — ее излюбленное развлечение.

Но я не дам ей этого удовольствия. Я жестом отпускаю Юлиуса и снова утыкаюсь в монитор. Когда он по внутренней связи объявляет, что она пришла, я не поднимаю головы:

— Пускай заходит.

И все-таки, сколько бы я ни строила из себя ледяную королеву, стоит матери переступить порог — я вскидываю голову, а спина выпрямляется сама собой. Мое тело дрессировано распускать хвост перед этой женщиной.

— Здравствуй, мама.

Мне стоит немалых усилий не подняться. Но если я хочу избежать разговора о беременности, о которой я до сих пор ей не сообщала, потому что не готова к ее комментариям, мне лучше оставаться за столом. Под прикрытием.

Смешно, правда? Мне сорок, а не шестнадцать. Ну беременна. Ну будет она кривиться. Ее мнение не должно иметь значения.

И все же я должна была рассказать раньше. Черт. Давным-давно. Хотя — лучше поздно, чем никогда. Я поднимаюсь и обнимаю живот, делая мой уже вполне заметный округлившийся силуэт еще очевиднее.

Моя мать, чье второе имя должно быть «невозмутимость», реагирует лишь едва заметно приподнятой бровью. Все происходит так быстро, что, не жди я этого, точно бы пропустила. Но я не пропустила и с удовольствием фиксирую ее удивление. После того финта, который она провернула с этой работой, приятно отплатить той же монетой. И да — я все еще пытаюсь понять, какой у нее интерес в моем назначении по делу о домашнем насилии.

— Ты неплохо выглядишь, — произносит она. Даже не пытается обойти стол, чтобы обнять меня, и не упоминает мою очевидную беременность.

Я бы расстроилась, если бы это не было ровно тем, чего я ожидала.

В детстве не было ни обнимашек, ни сказок на ночь. Когда на лето отправляла меня в лагеря — образовательные, разумеется, — она не прижимала меня к себе и не говорила, что будет скучать. Я не уверена, что она вообще была дома в день моего отъезда в колледж, а на выпускном я получила кивок и новую машину к юрфаку.