Я усаживаю её на кровать и сдираю с себя уродливую пижаму. Бросив её в сторону, иду к двери и запираю её на замок. В этом доме слишком много народу, и мне плевать, если кто-то решит нас прервать.

— Я и не собирался быть в нем долго, — говорю я, оборачиваясь и, ухмыляясь, стягиваю вниз штаны, обхватывая рукой свой напряженный член.

— Да, — выдыхает она, и её глаза устремляются туда, где мне сейчас больше всего хочется быть.

Этого взгляда достаточно, чтобы мое тело задрожало, а позвоночник затрепетал от предвкушения.

Она сбрасывает одеяло и откидывается назад, словно устраивается поудобнее, чтобы смотреть на маленькое шоу, которое я ей устраиваю. Она сама устроила для меня один чертовски горячий спектакль на прошлой неделе в кабинете врача. Мой и рядом не стоял, но я не спешу, растягиваю момент.

— Иди сюда, — её голос полон жажды и отчаяния.

Господи, как же я люблю, что на этот раз она просит. Я и сам готов умолять, и буду работать, чтобы вернуть её, но знать, что она тоже так же отчаянно этого хочет… так же отчаянно хочет меня…

Неспешно, с умыслом, я приближаюсь к ней, медленно скользя рукой по длине, удерживая себя на грани. Я хочу застрять в этой секунде. В этом моменте, когда Слоун смотрит на меня, как на ответ на все свои желания. Когда ничто в мире не сможет её насытить, кроме меня.

Так она смотрела на меня с тех пор, как мы были глупыми, наивными студентами-юристами. Даже тогда она заставляла меня становиться лучше. Всегда заставляла. Заслужить её. Быть достойным её. И сегодня ничем не отличается.

Я ставлю колено на кровать рядом с ней — и тут же теряю равновесие, потому что на пути оказывается подушка для беременных. Я рычу, раздраженный тем, что она ей вообще нужна. Когда она была беременна Ти-Джеем, эта чертова подушка чаще валялась на полу. Тогда всё, что нужно было моей жене по ночам — это я. Всё, чего она жаждала, — это я.

— Я возвращаю своё место, — говорю я, отодвигая её.

Её глаза вспыхивают, и она с силой швыряет подушку на пол.

— Ненавижу эту штуку.

Я замираю, изучая её.

— Что?

Опустив лицо чуть ниже, словно избегая взгляда, она говорит:

— Мне она никогда не нравилась. Ни тогда, когда я была беременна Ти Джеем, ни сейчас. Но у меня не было тебя. — Она пожимает плечами и, наконец, поднимает глаза, встречая мой взгляд.

— Слоун Мари Мерфи, ты всегда меня имела. Я просто хотел, чтобы тебе было удобно, и думал… — так и тянет отвести взгляд, но я заставляю себя удержать её глаза, утонуть в этой синеве, за которой я готов гоняться до последнего вздоха. — Я думал, ты больше не хочешь меня в своей постели. Что я тебе больше не нужен.

Слоун вдруг выдыхает смешок, и он застаёт меня врасплох:

— Господи, если бы мы просто разговаривали… Где бы мы были сейчас? Если бы мы просто говорили то, что думаем, вместо того чтобы додумывать друг за друга… — она улыбается мне. — Больше никаких недомолвок, Салли. Больше никакой дистанции. Пожалуйста.

Каждая клетка моего тела будто выдыхает с облегчением. Я чувствую это до кончиков пальцев. Даже сердце словно расслабляется. Я наклоняюсь, заключая её в кольцо своих рук.

— Больше никакой дистанции, — шепчу я, мои губы всего в дыхании от её губ. — С этого момента мы говорим.

Она смотрит на меня, её взгляд скользит по моему лицу, и мне кажется, будто она запоминает каждую деталь этого момента — так же, как и я.

— Но сейчас, пожалуй, поменьше разговоров.

— Да, поменьше разговоров, — выдыхаю я хрипло. И наконец целую свою жену так, как мечтал все эти месяцы. Так, как жаждал все эти годы. Я снова занимаю своё место в её постели — и надеюсь, что этим самым начинаю возвращать себе место в её сердце.

Она прижимает тёплую ладонь к моей груди, но делает это осторожно, будто боится спугнуть.

Я рычу ей прямо в губы, не в силах скрыть нетерпение.

— Перестань быть со мной такой осторожной. Я принадлежу тебе, дорогая. Веди себя соответственно.

Её глаза расширяются от удивления, а потом губы расплываются в восхитительной улыбке.

— Ну раз так…

Почти мгновенно обе её руки оказываются на моей груди, и от этого прикосновения сквозь меня пролетает электрический разряд. Я снова целую её, и, пока она исследует меня, из моей груди вырывается новый стон.

Наконец она снова становится той женой, которую я помню. Той, которой так отчаянно ждал все эти месяцы. Той, чьё прикосновение обжигало. Она словно клеймит меня своими ладонями, согревая каждый сантиметр кожи, и когда её руки спускаются ниже, я напрягаю мышцы пресса и прерываю поцелуй, прижимая лоб к её лбу, чтобы наблюдать, как она, наконец, обхватывает мой член ладонью.

От первого прикосновения я резко втягиваю воздух сквозь зубы.

— Блять.

Слоун довольно мурлычет, сжимая мой член крепче, будто заново знакомясь с ним.

— Боже, — на этот раз это она стонет. Моя жена, мать моего ребёнка, стонет просто от ощущения моей длины в своей руке.