Я не сомневаюсь, готовы ли мы. В эту секунду я чувствую, чего она хочет, потому что наши души наконец снова на одной волне. Может, это эгоизм, но я позволяю себе раствориться в этом ощущении. Погружаюсь в него, оседаю глубже и нахожу в нем покой. Та тупая боль, которая поселилась в каждой клетке моего тела, превращая само существование в муку, когда она перестала быть моей, исчезает, как только ее губы касаются моих.

Но ей этого мало. Её пальцы цепляются за мою пижаму и тянут меня ближе. Теплое дыхание щекочет мои губы, и она выдыхает самый тихий из вздохов.

— Я скучала по тебе, — шепчет она быстро, почти не отрываясь от моих губ. — Господи, как же я скучала по тебе, — повторяет снова, будто одними этими словами лечит раны.

— Дорогая, — я беру её лицо в ладони и вдыхаю её, потому что мне тоже нужно зацепиться за что-то, как и ей. Она — мой противоядие. Покой для моего беспокойного сердца. Я смотрю ей в глаза и обещаю: — Я никуда не уйду.

И как будто слов недостаточно, она забирается ко мне на колени и обвивает руками шею. Резкий вдох вырывается у меня с губ — моя жена только что вдохнула меня, втянула в себя мой запах.

Она прижимает губы к моей шее, и улыбка слетает с моего лица — тело сотрясает дрожь, и вырывается стон.

— Я никуда не уйду, — повторяю я.

Слоун шевелится у меня на коленях, и от этого едва заметного движения, от этой трения по телу проходит дрожь блаженства.

— Черт, — выдыхаю я хрипло.

Она замирает, заглядывает мне в глаза, губы приоткрыты. А потом делает это снова — чуть подается бедрами вперед.

Черт. Я стону — от удовлетворения, от жажды, от необходимости.

— Слоун…

Она повторяет это снова.

Ее голубые глаза мечтательно мерцают в свете рождественских огней. Она — сама красота. Самое прекрасное, что я когда-либо видел. И она хочет меня.

От этой мысли я обхватываю её ягодицы и сжимаю их, не отпуская. Тянусь губами к её губам и снова целую. Этот поцелуй — длиннее, медленнее. Наши языки переплетаются, я ослабляю хватку и позволяю рукам скользить по её телу. Я наслаждаюсь каждым прикосновением. Вспоминаю, какая она на ощупь — теплая, живая, настоящая.

Я наслаждаюсь её вкусом и звуками, которые она издает.

Я вспоминаю каждую мелочь, будто мог их забыть. Как я мог лежать рядом с этой женщиной в одной постели, проживать с ней жизнь — и не делать этого каждый раз, когда она просила? Как я мог позволить ей хоть на миг усомниться, что она — мой воздух, моя радость и мое желание?

Она тихо постанывает и тянется к поясу моих брюк.

— Подожди, — бормочу я, перехватывая её запястье.

Её глаза распахиваются, и на губах появляется озорная улыбка.

— Боишься, я испорчу тебе пижаму?

Я не могу не улыбнуться. Так чертовски давно мы не были близки. Но еще дольше — не смеялись во время этого. Не дурачились вместе.

От этой мысли я крепче сжимаю её руки, боясь всё испортить.

— Нам стоит не спешить, дорогая. Одного поцелуя мне достаточно.

Слоун фыркает.

— А если мне недостаточно? А если я нуждаюсь в этом? А если я скажу тебе… — она резко вдыхает, изучая мое лицо, и я вижу, как внутри неё идет борьба — решает, насколько откровенной быть.

— Скажи. Ты можешь сказать мне всё, — умоляю я. Я и правда не опущусь ниже мольбы.

— Как бы сильно я ни скучала по тебе, — признается она тихо, — я еще сильнее скучала по себе. — Она проводит языком по губам. — Мне нужно снова почувствовать себя собой. Мне нужно знать, что ты делаешь это не просто так… — Она раздраженно выдыхает, не находя слов.

Я мягко сжимаю её запястья и отпускаю их, отдавая ей всю власть.

Когда её ладони ложатся мне на грудь, наверняка чувствуя бешеный ритм моего сердца, внутри меня вспыхивает дрожь. Может быть, именно мои нервы придают ей сил. А может, то, как я на неё смотрю. Я надеюсь, она видит, как сильно я её хочу. Что она чувствует всю глубину моего желания к каждой её мысли, каждому вздоху.

— Мне нужно знать, что это не потому, что я беременна. Мне нужно снова почувствовать нас. Я не хочу делать это только ради детей. Да, я счастлива, что ты хочешь стать лучшим отцом, но мне нужно, чтобы ты был лучшим партнером. Моим партнером. Моим мужем. Будь моим мужем, Салли. Покажи мне, что я твоя.

— Ты моя, — рычу я, и во мне просыпается первобытное понимание того, чего она хочет. Я подхватываю её на руки, чувствуя себя чертовым Гераклом. Мне всё по силам.

Она вскрикивает, когда я несу её в спальню. Может, это не совсем наша спальня — не та, что дома, и, может быть, мы делим её с нашим ребенком, но сегодня она только наша. Сегодня — только мы двое. И пора напомнить ей, что до последнего моего дыхания, несмотря ни на какие обстоятельства, мы — это то, чем я хочу, чтобы всё было.

— Этот наряд идиотский, — говорит она, дергая за чёртов костюм эльфа, в который меня втащили.