– Мари – мое счастье, моя правая рука, без нее я не смог бы работать так эффективно. И, я уверен, она и сама могла бы добиться успеха.

Варвара позавидовала даже. Так Антуан смотрел на свою супругу…

Любит.

И она его тоже.

Из чего там выросла любовь, из уважения? Понимания? Совместной работы? Варя не знала. Но это так замечательно! И глаза у них светятся от радости. И рядом с ними тепло.

Вот чувствуется, что в этой семье измен – нет. Потому что никто и никогда не даст этим двоим того, что они получают друг от друга.

– Льстец. – Мари улыбалась. – Барбара, если вы будете выступать, вы ведь сможете! И женщинам будет легче идти за вами!

– Есть княгиня Дашкова.

– При всем уважении к княгине, она талантливый организатор, лингвист, но в точных науках она не так хороша, как вы.

Спорить было сложно. Варя кивнула.

– Хорошо. Мы обсуждаем тему выступления, репетируем все вместе – и я согласна.

Мари захлопала в ладоши. Все вместе – она поняла и приняла правильно. Чуточку она все же Варю опасалась. Ее муж мог увлечься, но мадам Барбара расставила все по своим местам.

Вместе. И она готова работать!

В конце концов, ей действительно нравились цифры и формулы.

Наука – это ЧУДО!

– Но и от вас, месье, мне нужна маленькая помощь.

– Какая?

Про кирзу Варя изложила. И Лавуазье серьезно задумался.

Ученый-то он великий, но деньги считать тоже умел. Это во Франции жизнь его была устроена как нельзя лучше, а вот в России? Сколько ж можно на чужой шее-то сидеть?

Наука – прекрасно, но таких уж серьезных доходов она не приносит, расходов больше получается. А вот это – идея.

Производство они организовать сумеют, но надо ж сначала найти рецепт, формулу, сделать ее окупаемой… получится?

Чтобы у него, да не получилось?

– Я возьмусь. И вы, мадам, тоже.

– Таблица хорошо, а своя фабрика лучше? – поддела Варя. – И процент от дохода?

– Слава – прекрасно, но кушать тоже хочется, – в тон ей ответил месье.

– Как истинная женщина, хочу и славу, и кушать, и еще бы шляпку, – хихикнула Мари. – Не разорваться же?

Все трое присутствующих переглянулись – и дружно рассмеялись.

Глава 2

Зимой 1791 года в Пильниц прибыли император Священной Римской империи Леопольд II и король Пруссии Фридрих Вильгельм II, племянник Фридриха Великого. В надежде склонить монархов к активным действиям против революционной Франции сюда приехали и лидеры эмигрантов – уже упоминавшиеся выше граф д'Артуа и принц Конде, а также бывший министр финансов Франции Шарль Александр Калонн, генералы Полиньяк и Буйе.

Результатом разговоров стала Пильницкая декларация, в которой была выражена большая озабоченность действиями французов.

Если уж случилось так с королем, то это беда. Но Франции следовало как можно скорее вернуть себе монархический строй. А заодно австрийские и прусские войска переходили в состояние полной боевой готовности. И готовились, если что, пойти в наступление на Францию.

Правда, желающих воевать особенно не находилось.

Среда эмигрантов пока еще была разобщена.

Кто-то верил в то, что дофин находится сейчас при русском дворе, кто-то не верил, но в любом случае – это ребенок! И взять власть себе сейчас было легко и просто. Это Людовик Шестнадцатый – Знамя! А Семнадцатый?

А он даже еще не коронован! Не считается!

Но что делать немцам и австрийцам?

А пока ничего! Что они могут делать? Перешли в состояние боевой готовности – и порадовались! А куда идти, за кого воевать… это уже потом император определится!

И почему это так не понравилось Франции?

Ровно через три месяца после заключения Пильницкой декларации Франция решила действовать на опережение и объявила войну императору Леопольду Второму. На границы королевства (республики?) выдвинулись четыре армии: Северная, Центральная, Рейнская, Южная. Примерно сто пятьдесят тысяч человек на все армии. И в основном – новобранцы.

Лафайетт удрал из Парижа в Центральную армию, принял командование и стал ждать противника. Не хотелось ему смотреть на происходящее в Париже.

А еще…

Может, и правда – повезет? И ошиблась гадалка, и найдет он на скаку свою пулю, и упадет, и не увидит, что будет с его любимой Францией? Неужели они ошиблись – тогда?!

Но ведь свобода, равенство, братство… и гильотина.

И потоки крови, которые заливают Центральную площадь. Даже не Гревскую, нет… Господь, за что караешь?!

Господь не отвечал. Наверное, обиделся за священников. А Лафайетту выть хотелось.

Они уже вступили на эту дорогу, он до конца будет защищать свои идеалы и убеждения, но… но почему все чаще ночью снятся ему темные глаза? И золотые змеи в черных волосах? И вкрадчивый ядовитый голос?

Каково это – разрушать свой дом во имя чужих идеалов? Вы ведь долго жить будете, очень долго. И помнить… согреют ли вас идеалы?

Не согреют. Теперь он точно это знал.

* * *

– Тетушка, мне надо с тобой посоветоваться.