— Нет. Я серьезно. Теперь я понимаю, почему ты убил его. Я даже понимаю, почему ты чувствовал, что должен сделать это сам, вместо того чтобы ждать полиции. Но я не могу просто забыть последние три недели. Я не могу просто притвориться, что сокрытие правды от меня было каким-то образом защитой.

Руки Себастьяна сжимаются по бокам. — Сколько пространства?

— Я не знаю. Столько, сколько мне нужно.

— А потом?

— Я тоже не знаю.

На мгновение что-то уязвимое мелькает в его глазах. Но затем маска снова встает на место, и он снова тот сдержанный, опасный человек, которого я впервые встретила в «Пульсе».

— Хорошо. Но пойми, мое терпение не бесконечно. И есть еще люди, которые могут захотеть причинить тебе вред из-за твоей связи с Филлипсом.

— Это угроза?

— Это факт. Его сеть все еще расследуется. Некоторые из этих людей могут видеть в тебе обузу.

Мысль не приходила мне в голову, и она посылает дрожь по спине. Но я отказываюсь позволить ему видеть, как сильно это на меня влияет.

— Тогда я буду осторожна. Но я буду сама заботиться о своей безопасности.

— Будешь?

— Да. Потому что это то, что делают взрослые, — они решают свои проблемы сами, вместо того чтобы позволять другим принимать все решения за них.

Я поворачиваюсь и иду к выходу, Бет шагает рядом. Я чувствую, как Себастьян смотрит нам вслед, но он не следует за нами.

Когда мы едем по Лондону, масштаб того, что я узнала, начинает оседать. Деймон был педофилом. Два с половиной года я невольно обеспечивала прикрытие для того, кто коллекционировал изображения сексуально насилуемых детей. Себастьян обнаружил это и убил его за это, затем позволил мне провести три недели, думая, что он собственнический убийца, вместо того чтобы сказать мне правду.

Я не знаю, какое откровение более тревожно.

— Ты в порядке? — мягко спрашивает Бет.

— Нет. Я не думаю, что буду в порядке еще очень долго.

— Хочешь поговорить об этом?

— Пока нет. Мне нужно все переварить.

Когда мы едем обратно в квартиру Бет, одно становится ясным: мой мир был построен на лжи. Лжи Деймона о том, кто он на самом деле. Лжи Себастьяна, совершенной путем умолчания, о том, почему он убил его. Моей собственной лжи себе о том, какой человек меня привлекает.

Я думала, что выбираю между безопасностью и опасностью.

Теперь я понимаю, что выбирала между разными видами лжи.

И я не уверена, что могу доверять своим суждениям о чем-либо больше.

Глава тридцать Пятая

Себ

Она уходит.

Я смотрю, как она покидает полицейский участок, ее спина прямая от гнева, Бет защитно рядом, и что-то разрывается у меня в груди. Что-то, что, как я думал, было разрушено много лет назад, в муниципальной квартире с разбитыми окнами и пустыми бутылками, разбросанными по полу.

Я был так уверен. Так, блядь, уверен, что как только она узнает правду, как только поймет, кем на самом деле был Филлипс, от чего я ее спас, она увидит это иначе. Она поймет, что я уничтожил монстра, а не невиновного человека. Она будет благодарна.

Вместо этого она злее, чем раньше.

Мэттью появляется рядом, его выражение нарочито нейтральное. – Себ?

– Не сейчас. – Мой голос звучит глухо, отстраненно.

– Машина...

– Я сказал, не сейчас.

Он кивает и отступает, понимая то, что я только начинаю осознавать сам. Все идет не по плану, потому что плана нет. Нет стратегии для такого уровня отвержения, такого полного неприятия всего, что, как я думал, я ей предлагал.

Я добираюсь до «Рейндж Ровера» на автопилоте, Мэттью ведет нас по лондонским улицам, пока мой разум переигрывает каждое слово нашего разговора. Ярость в ее голосе, когда она обвиняла меня в контроле. То, как она вздрогнула, когда я приблизился. Абсолютная окончательность в ее требовании пространства.

«Это был не твой выбор».

Но это был мой выбор. Это должен был быть мой выбор, потому что я был единственным, у кого были ресурсы, чтобы узнать, кем на самом деле был Филлипс. Я был единственным, кто был готов сделать то, что нужно было сделать, чтобы остановить его.

«Ты постоянно говоришь, что сделал всё, чтобы защитить меня, но не видишь, что сокрытие правды было еще одним способом контролировать меня».

Контролировать ее. Как будто желание оградить ее от ужаса, что она делила постель с педофилом, было манипуляцией, а не милосердием.

Но даже когда я оправдываю свои действия, ее слова эхом звучат в моей голове. Еще один способ контролировать ее. Еще один способ решать, с чем она может справиться, а с чем нет.

Возможно, она права. Возможно, я действительно принимал эти решения за нее, о ней, не советуясь. Но какова была альтернатива? Сказать ей сразу, что человек, с которым она прожила три года, был монстром, коллекционировавшим изображения насилуемых детей? Смотреть, как она разваливается от чувства вины и самообвинения?