Я добираюсь до «Сайрена» без осознания пути, оказываясь на парковке, глядя на ветровое стекло. Мои руки трясутся, когда это началось?

Поездка в лифте в мой кабинет кажется бесконечной. Каждый этаж, каждая секунда, реальность оседает глубже: теперь она знает правду, и это не имеет значения. Она понимает, кем был Филлипс, от чего я ее спас, и она все еще зла. Все еще хочет пространства от меня. Все еще видит меня злодеем в этой истории.

Мой кабинет кажется другим, когда я вхожу. Пространство, где она сдалась мне, где я думал, что наконец нашел что-то стоящее сохранения, теперь кажется мавзолеем. Стол, на котором я взял ее, заявил на нее права, убедил себя, что она моя, теперь просто мебель.

Я наливаю себе порцию виски руками, которые отказываются быть твердыми. Янтарная жидкость обжигает горло, но это ничто по сравнению с огнем в моей груди.

Она не хочет меня.

Даже зная, кем был Филлипс, даже понимая, что я уничтожил угрозу для нее и бесчисленных других жертв, она не хочет меня.

Мысль вызывает чувство, которого я не испытывал с семи лет, стоя в дверях и глядя, как моя мать упаковывает чемодан.

«Куда ты уходишь, мама?»

«Далеко, Себастьян. Просто... далеко».

«Когда ты вернешься?»

Она посмотрела на меня тогда с тем же выражением, которое я видел на лице Сафи сегодня вечером. Не ненависть, точно. Что-то хуже: усталость. Как будто я был бременем, которое она больше не могла нести.

«Я не вернусь, милый. Ты поймешь, когда вырастешь».

Но я так и не понял. Не тогда, когда отец объяснил, что она ушла, потому что я был слишком трудным, слишком требовательным, слишком большой проблемой для женщины, которая просто хотела нормальной жизни. Не тогда, когда после ее ухода начали появляться синяки, когда его горе и ярость нашли удобную мишень. Не тогда, когда я понял, что любить кого-то, нуждаться в ком-то — значит давать им власть разрушить тебя.

Я построил стены после этого. Стал тем, кто берет то, что хочет, не спрашивая, кто не нуждается в чьем-либо одобрении или привязанности, чтобы выжить. Я создал империю, где контролировал всё и всех, где любовь была слабостью, которую я не мог себе позволить.

И затем Сафи вошла в мой клуб в том потрясающем платье, выглядя потерянной и красивой и совершенно не впечатленной моей властью, и все эти стены рухнули, как будто были из песка.

Впервые за двадцать семь лет я позволил себе любить кого-то. Позволил себе нуждаться в ком-то. Позволил себе верить, что, возможно, возможно, кто-то сможет увидеть за насилием и контролем то, что осталось от мальчика, который просто хотел, чтобы его мать вернулась домой.

И она все равно отвергает меня.

Не потому, что она не понимает, кто я, – она понимает прекрасно. Не потому, что она не знает, на что я способен, – она видела это своими глазами. Она отвергает меня из-за того, кто я есть, фундаментально, в своей основе.

Тот, кто решает проблемы насилием. Тот, кто принимает решения за других, не советуясь с ними. Тот, кто контролирует и манипулирует и берет то, что хочет, независимо от последствий.

Она права. Именно такой я и есть.

Осознание должно было бы освободить. Должно было бы освободить меня от иллюзии, что я могу быть кем-то другим, что кто-то может полюбить монстра, которым я стал.

Вместо этого это опустошительно.

Я слышу, как жужжит телефон Мэттью. Он прочищает горло.

– Заседание совета на завтра перенесено на четверг. Уилсону нужно...

– Отмени.

– Сэр?

– Отмени всё. Встречи, звонки, всё.

– На сколько?

Я оглядываю кабинет, который был моим королевством последние восемь лет. Империю, построенную на тщательных расчетах и контролируемом насилии. Жизнь, которую я создал, где мне никогда не нужно было нуждаться в ком-то, никогда не нужно было рисковать отвержением, никогда не нужно было сталкиваться с возможностью, что меня может быть недостаточно.

– Бессрочно.

– Себ, что происходит?

– Я закончил.

– Что ты...

– Выйди, Мэттью.

– Почему...

– Я сказал, проваливай, блядь. – И я бросаю свой стакан с виски в стену рядом с ним. Он уходит, зная, что не стоит настаивать.

Я беру стакан со стойки и наливаю еще виски, затем еще. Алкоголь не помогает, ничто не касается пустой боли в груди, уверенности в том, что я потерял единственное, что когда-либо имело значение.

К полуночи я пробираюсь через половину бутылки и принимаю решение.

Я звоню своему адвокату, бухгалтеру, управляющему бизнесом. Я делаю распоряжения насчет «Сайрена», насчет «Пульса», насчет всей остальной собственности и инвестиций, которые внезапно потеряли смысл. Мэттью может заниматься повседневными операциями. Совет директоров может принимать стратегические решения. Мне все равно.

Какой смысл в империи, если не с кем ее разделить? Какой смысл во власти, если единственный человек, которого ты хочешь защитить этой властью, не хочет твоей защиты?