Коттедж спартанский: кровать, стул, стол, небольшая кухня. Ни телевизора, ни интернета, только тишина и отдаленный звук овец в полях. Он идеален для исчезновения, для становления никем, для позволения миру двигаться дальше без Себастьяна Блэквуда.

Она никогда не узнает, что просьба о пространстве была для меня как просьба перестать дышать. Что пространство между нами ощущается как смерть.

Но, возможно, так лучше. Возможно, она права, что я слишком контролирующий, слишком жестокий, слишком фундаментально испорченный, чтобы быть с кем-то вроде нее. Возможно, самое доброе, что я могу сделать, – это исчезнуть полностью, позволить ей построить жизнь с кем-то, кто не решает проблемы убийством людей.

С кем-то, кто не любит ее настолько отчаянно, что сжег бы мир дотла, чтобы защитить ее.

Я наливаю себе стакан воды из крана, и она не имеет вкуса. Алкоголь не поможет с такой болью. Ничто не поможет, кроме времени, и, возможно, даже не оно.

Я опускаюсь в единственное кресло и закрываю глаза, пытаясь не думать о том, как она чувствовалась в моих руках той ночью в моем кабинете. Как она смотрела на меня после, как будто я был чем-то чудесным, а не чудовищным. Как она произнесла мое имя, когда разваливалась на части подо мной.

Но воспоминания безжалостны, прокручиваясь на повторе в тишине коттеджа, пока валлийская сельская местность погружается в темноту вокруг меня, унося меня от всего, чего я когда-либо хотел и никогда не смогу иметь.

Я построил империю, чтобы доказать, что я чего-то стою, что меня стоит ждать. Я уничтожал монстров, чтобы доказать, что могу защитить людей, которых люблю. Я пытался быть честным в том, кто я есть, оставаясь при этом достойным кого-то вроде нее.

Ничто не имело значения.

В конце концов, я все еще тот семилетний мальчик, смотрящий, как его мать уходит, впервые понимая, что любовь ничего не побеждает. Что некоторые люди предназначены для того, чтобы их оставляли.

Что некоторые монстры не получают счастливого конца, как бы сильно они ни любили кого-то.

Я наконец позволяю себе плакать обо всем, что потерял, в тусклом свете коттеджа. О женщине, которая была достаточно смела, чтобы любить меня, несмотря на то, кто я есть, а затем достаточно смела, чтобы уйти, когда поняла, чего будет стоить любовь ко мне.

О мальчике, который так и не узнал, что некоторые люди уходят не потому, что тебя недостаточно, а потому, что они достаточно умны, чтобы спасти себя.

И о человеке, которым я стал, у которого было всё, что, как он думал, он хотел, и он потерял всё, потому что так и не научился различать защиту и обладание, любовь и контроль.

Снаружи валлийские холмы окутаны тьмой, древние и безразличные к человеческим страданиям. Я перестаю плакать и смотрю в маленькое окно. Это то, чего я заслуживаю. Это то, чего я всегда заслуживал.

И, возможно, возможно, это именно то, как выглядит настоящая любовь: знать, когда уйти.

Глава тридцать шестая

Сафи

Три дня. Три дня с тех пор, как я узнала правду о Деймоне, с тех пор, как я потребовала пространства от Себастьяна, с тех пор, как всё, что, как я думала, я знала о своей жизни, снова перевернулось с ног на голову.

Я провела эти дни в квартире Бет, перемещаясь между ее диваном и гостевой кроватью, как зомби, не в силах есть, не в силах нормально спать, не в силах делать ничего, кроме прокручивания допроса в полиции в голове. Откровение о том, что я жила с монстром три года. Что Себастьян знал, кем был Деймон, когда убил его. Что я провела три недели, думая, что защищаю убийцу, когда на самом деле я... что? Наказывала того, кто уничтожил хищника? Наказывала себя?

Бет была терпелива, приносила мне чай, который я не пила, и еду, к которой я едва прикасалась, не заставляя меня говорить, когда я не готова. Но я вижу, как беспокойство в ее глазах растет с каждым днем.

– Тебе нужно поесть, – говорит она, ставя тарелку с тостом рядом со мной на диван. – Ты выглядишь больной.

– Я не голодна.

– Ты говоришь это три дня. Поешь всё равно.

Я откусываю маленький кусочек, чтобы успокоить ее, но еда на вкус как картон. Всё на вкус как ничто.

– Сафи, – Бет садится рядом, ее голос мягок, но тверд. – Я знаю, это много для переваривания, но ты не можешь полностью отключиться. Тебе нужно справиться с тем, что ты узнала.

– Я справляюсь.

– Голодать и смотреть в стену – не значит справляться.

Я откладываю тост, поворачиваясь к ней. – Что мне делать, Бет? Как мне пережить то, что человек, с которым я жила, был педофилом? Что я была такой слепой, такой наивной, что делила постель с тем, кто коллекционировал изображения насилуемых детей? Что затем я видела, как этого педофила убили прямо на моих глазах?

– Ты должна помнить, что ты здесь жертва, а не преступник. Ты не знала, потому что он был экспертом в сокрытии того, кем был.

– Но я должна была увидеть что-то. Какой-то знак, какое-то указание...