Она снова пытается отмахнуться, утверждая, что я ничего не знаю о ее жизни, но я нажимаю на преимущество.

— Я знаю, что ты ходишь на работу, возвращаешься домой, повторяешь одни и те же ритуалы день за днем. Я знаю, что ты построила для себя хорошее, безопасное маленькое существование, где никогда не случается ничего неожиданного. Я знаю, что ты медленно задыхаешься во всей этой безопасности.

Слова достигают цели. Я вижу это по ее лицу, по тому, как ее плечи слегка опускаются. Она задавала себе те же вопросы, гадая, есть ли в этом жизнь.

— Это не по-настоящему, — слабо протестует она. — Ты просто пытаешься манипулировать мной.

— Все, что я сказал тебе сегодня вечером, — правда. — Я запутываюсь рукой в ее волосах, мягкий шелк скользит сквозь пальцы. — Да, я манипулировал ситуациями, чтобы приблизиться к тебе. Да, я делал вещи, которые можно считать преступными. Но я не лгал тебе о том, чего хочу и кто я такой.

Это тщательно выстроенный аргумент, признающий манипуляцию при заявлении о честности. Но это также правда в своем роде. Я был честен в своих намерениях, в своем желании к ней.

— Я не испытываю к тебе влечения, — снова лжет она.

— Докажи. — Вызов срывается с губ прежде, чем я могу его остановить, и я понимаю, что ставлю на кон всё в этот момент. — Поцелуй меня. По-настоящему поцелуй, как будто ты серьезно. Если ты ничего не почувствуешь, если не будет искры, связи, я уйду. Я оставлю тебя в покое.

Это опасная игра, в которую я играю. Потому что если она действительно сможет поцеловать меня и ничего не почувствовать, если она сможет доказать, что влечение одностороннее, тогда мне придется сдержать слово. И я не уверен, что способен сейчас отступить.

— Ты лжешь, — говорит она, но в ее голосе неуверенность.

— Я сказал тебе, я не лгу. — И я имею это в виду. — Поцелуй меня, Сафи. Если ты сможешь честно сказать мне после, что ничего не чувствуешь, я полностью исчезну из твоей жизни.

Я наблюдаю, как ее внутренняя борьба разворачивается на ее лице. Гордость борется со страхом. Любопытство сражается с моральными убеждениями. Алкоголь делает все достаточно размытым, чтобы плохие решения казались разумными.

— А если нет? Если я откажусь играть в твою игру?

— Тогда мы оба знаем почему. Потому что ты боишься того, что почувствуешь. Потому что ты знаешь, что я прав насчет влечения между нами.

Это идеальная психологическая ловушка. Откажешься — и ты признаешь, что я прав. Примешь — и ты моя.

Ее гордость побеждает, как я и думал.

— Хорошо. Но когда это докажет, что ты не прав, ты исчезнешь. Навсегда.

— Согласен. — Но я уже знаю, что победил. То, как она смотрит на меня, как ее тело реагирует, — она поцелует меня, и это разрушит все стены, которые она выстроила вокруг себя.

Она приближается, хватает мое лицо обеими руками и притягивает меня к себе. Поцелуй начинается как сердитый вызов, призванный доказать свою правоту. Но в тот момент, когда наши рты соединяются, все меняется.

На вкус она как всё, чего я жаждал, — что-то уникально ее. Когда я провожу языком по ее нижней губе, прося впустить, я ожидаю, что она отстранится, прекратит это, прежде чем зайдет слишком далеко.

Вместо этого она открывает рот и впускает меня.

Поцелуй углубляется, становится голодным и отчаянным. Я чувствую точный момент, когда она перестает сопротивляться и начинает участвовать. Ее руки сжимают мою рубашку, притягивая ближе, а не отталкивая. Когда я прижимаю ее к кирпичной стене, она не сопротивляется.

Это совсем не похоже на тщательно спланированное, контролируемое соблазнение. Это первобытная потребность, лишенная притворства и вежливости. Мои руки блуждают по ее телу, одна запутывается в ее волосах, другая скользит вниз, сжимая ее бедро. Она выгибается навстречу мне, и я чувствую, как сильно она хочет этого, вопреки себе.

Я прерываю поцелуй, чтобы провести ртом по ее шее, и она откидывает голову назад, давая мне лучший доступ. — Все еще ничего не чувствуешь? — шепчу я у ее горла, и тихий стон, который она издает в ответ, почти разрушает остатки моего контроля.

Она тянет мою голову обратно и целует снова, сильнее на этот раз, с отчаянием, равным моему. Теперь нет колебаний. Никакой сдержанности. Только потребность, желание и химия, которая сжигает все остальное.

Мои руки находят край ее платья, и она не останавливает меня, когда я засовываю их под него, исследуя теплую кожу ее бедер. Она ахает мне в рот, и я проглатываю звук, прижимаясь сильнее, пока между нами не остается места.

Я чувствую, как сильно она хочет меня — твердого и напряженного, прижатого к ней, — и вместо того чтобы испугаться, она отвечает с такой же интенсивностью. Ее руки находят мою рубашку и забираются под нее, ногти легко царапают мой пресс, и я вынужден закусить губу, чтобы не застонать.