Я кладу одну руку на стену над ее головой и, когда протягиваю другую и провожу пальцем по ее ключице, она замирает, вместо того чтобы отстраниться. Контакт посылает электричество через мою руку, прямо к члену. Я тверд как камень, брюки неприятно натягиваются. Я наслаждаюсь этой болью. Ее кожа невероятно мягкая, теплая, и я должен бороться с каждым инстинктом, который кричит мне прижать ее к этой стене и показать ей, чего она была лишена.

Контроль, напоминаю я себе. Но мой контроль трещит по швам с каждой секундой этой встречи.

— Ты дрожишь, — замечаю я, и я слышу хрипоту, пробивающуюся в моем голосе.

— Это отвращение, — лжет она.

Я знаю, что это не отвращение. Отвращение не расширяет зрачки и не перехватывает дыхание. Отвращение не заставляет кожу краснеть так, как краснеет ее сейчас. Это возбуждение, чистое и простое, и она слишком неопытна, чтобы скрыть это.

Я беру ее лицо в ладони, провожу большим пальцем по щеке, и она не отстраняется. Не дает пощечину. Не кричит. Просто стоит, позволяя мне прикасаться к ней, и мне требуется вся сила воли, чтобы не затащить ее глубже в этот переулок и не трахнуть у кирпичной стены.

— Ты чувствуешь ко мне влечение, — говорю я ей, констатируя очевидное. — Ты чувствовала его с момента нашей встречи. Это пугает тебя, потому что ты знаешь, кто я, на что я способен. Но это также возбуждает тебя.

— Нет. — Но это едва слышный шепот, больше выдох, чем слово.

— Да. — Теперь я достаточно близко, чтобы видеть отдельные ресницы, обрамляющие ее глаза, достаточно близко, чтобы сосчитать веснушки на носу. — Ты устала играть в безопасность, Сафи. Устала от своей предсказуемой жизни. Ты хочешь чего-то настоящего, чего-то, что заставит тебя чувствовать себя живой.

Вот суть, та слабость, которую я определил в ее тщательно выстроенном мире. Ей скучно. Она беспокойна. Голодна по чему-то, чему она даже не может дать имя. И я предлагаю ей это на блюдечке.

— Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. — Но она не отстраняется от моего прикосновения, и мы оба знаем, что это значит.

— Я не могу этого сделать. — Признание вырывается грубее, чем я намеревался, обнажая больше уязвимости, чем мне комфортно. — Я не сделаю этого. Ты пробралась мне под кожу так, как я не считал возможным.

Это правда, и я ненавижу, что это правда. Я годы строил стены, создавал дистанцию, сохранял контроль над каждым аспектом своей жизни. Но эта женщина, эта обычная женщина, каким-то образом проскользнула мимо всех моих защит.

Она пытается отмахнуться, утверждая, что моя одержимость — не ее проблема, но я уже прошел ту стадию, когда можно притворяться, что это не взаимно.

— Ты хочешь знать, что такое настоящая власть, — шепчу я ей на ухо, и я чувствую, как она дрожит от прикосновения. — Ты хочешь знать, каково это — быть с тем, кто берет то, что хочет, вместо того чтобы извиняться за свое существование.

Мои губы касаются ее шеи, чуть ниже уха, и ее тихий вздох заставляет меня застонать.

Я говорю ей, что она проспала всю свою жизнь, и я чувствую, как истина этого резонирует в ее теле. То, как она слегка прижимается ко мне, как меняется ее дыхание. Она знает, что я прав.

— Хватит, — говорит она, но это самый неубедительный протест, который я когда-либо слышал.

— Ты не хочешь, чтобы я останавливался. — Моя рука скользит вниз, ложась на ее горло, я чувствую, как ее пульс бьется под моей ладонью. Доверие, подразумеваемое этим жестом — позволить мне прикоснуться к ее самой уязвимой точке, — почти полностью меня разрушает. — Ты хочешь, чтобы я снял с тебя выбор, чтобы ты не чувствовала вины за то, что хочешь этого.

И затем я целую ее.

Это должно быть контролируемо, рассчитано. Демонстрация власти, способ доказать свою правоту. Но в тот момент, когда наши губы встречаются, я теряюсь. Она на вкус как водка и бунт, и когда она толкает меня в грудь, пытаясь оттолкнуть, это только заставляет меня хотеть ее еще больше.

— Отвали от меня! — Она прерывает поцелуй, но я не отступаю. Не могу отступить. — Ты монстр!

— Да, — соглашаюсь я, потому что это правда. — Я монстр. Но ты поцеловала меня в ответ.

— Я не...

— Да. — Моя рука все еще на ее горле, и я чувствую, как ее пульс бешено колотится под моими пальцами. — На мгновение, прежде чем ты вспомнила, что должна сопротивляться, ты поцеловала меня в ответ. Твое тело знает, чего хочет, даже если разум не хочет признавать.

Она пытается спорить, пытается удержать моральное превосходство, но я вижу трещины в ее решимости. То, как ее глаза постоянно опускаются к моим губам. То, как она все еще стоит достаточно близко, чтобы я мог ее касаться.

— Когда в последний раз у тебя бешено билось сердце? — спрашиваю я, проводя большим пальцем по ее челюсти. — Когда в последний раз ты чувствовала электричество от простого прикосновения?

Я вижу момент, когда вопрос достигает цели. Как меняется ее лицо, как что-то уязвимое мелькает в ее глазах. Я прав, и она это знает.