— Счета за дом престарелых твоего отца не оправдывают продажу меня Доусону. Ты мог прийти ко мне с финансовыми проблемами, я бы помог. Я не монстр. — Плоскогубцы в моей руке доказывают обратное. — Вместо этого ты выбрал предательство.

Кровь капает с пальца Маркуса на бетонный пол. Этот звук успокаивает меня. Его лицо бледное, покрытое потом.

— Пожалуйста, — выдыхает он. — Я сделаю что угодно. Я все исправлю.

— Я так рад это слышать. Конечно, исправишь. Но сначала мы закончим то, что начали.

Боль помогает мне ясно мыслить. Не боль Маркуса — это всего лишь инструмент, но эмоциональная боль, которая грызет меня со вчерашней ночи. С тех пор, как я сидел в том ресторане один, пока Сафи выбирала свою заурядную жизнь вместо ужина со мной. С тех пор, как я смотрел, как она целует этого жалкого парня в дверях.

Я работаю методично, удаляя еще три ногтя с его левой руки. Каждый раз Маркус кричит. Каждый раз я вытираю кровь с нарочитой тщательностью. Ткань становится все более испачканной, но я предпочитаю порядок даже в хаосе. Это одна из немногих вещей, которые отличают меня от животных вроде Доусона. Я не получаю удовольствия от ненужных страданий. Дело не в садизме. По большей части. Дело в том, чтобы послать сообщение. В поддержании естественного порядка вещей.

К четвертому ногтю в моем восприятии что-то меняется. Слышать, как Маркус умоляет и просит. Слабость, которую он проявляет. Внезапно человек передо мной размывается, и на мгновение я вижу кого-то другого. Каштановые волосы вместо черных. Очки вместо контактных линз. Безликое, ничем не примечательное лицо, которое целовало Сафи в дверях.

— Ты думаешь, что заслуживаешь ее, — бормочу я, переходя к правой руке Маркуса. — Ты думаешь, что твоя заурядная жизнь, твоя заурядная работа делают тебя достойным прикасаться к ней.

Маркус смотрит на меня, замешательство смешивается с болью. — Себ, о чем ты...

— ЗАТКНИСЬ, БЛЯДЬ, — кричу я, брызги слюны летят изо рта. Я провожу руками по волосам, полностью растрепав гладкую, четкую прическу, которую ношу каждый день. Грань стирается, что должно бы меня встревожить, но почему-то не тревожит. — Три года прикасался к ней. Ел с ней. Делил с ней постель. — Я хватаю его пальцы и смотрю в лицо Деймона. — Почему ты думаешь, что можешь иметь то, что принадлежит мне? — почти умоляю я.

Хруст ломающейся кости отражается от стен. Я сломал его безымянный палец, сустав согнулся под неестественным углом. Он снова кричит, и звук удовлетворяет что-то темное в моей груди. Что-то, что нарастало с того момента, как я увидел руки Деймона Филлипса рядом с той, что принадлежит мне.

Потому что вот о чем на самом деле все это, не так ли? О обладании. О собственности. О фундаментальной истине, что одни люди рождены властвовать, а другие — подчиняться. Маркус подчинился деньгам Доусона, выбрал предательство вместо лояльности. Сафи подчиняется безопасной посредственности Деймона, выбирая комфорт вместо страсти.

Оба выбора представляют один и тот же изъян человеческой природы — неспособность распознать истинную силу, когда она предлагается.

— Три года вместе, — продолжаю я, видя лицо Деймона вместо, черт возьми, Маркуса. — Что делает тебя особенным? Что делает тебя лучше меня? — Я наклоняюсь и пытаюсь заглянуть в душу Деймона.

Я ломаю средний палец, затем указательный. Маркус теперь рыдает, его тело трясется от шока и агонии. Но в моем сознании плачет Деймон Филлипс, Деймон Филлипс расплачивается за то, что имеет то, что должно принадлежать мне.

— Она смотрит на тебя, как на безопасность, — говорю я, потянувшись за ножом. — Как на ответ на все ее проблемы. Но что случится, когда она поймет, насколько ты на самом деле слаб? Как легко тебя сломать?

Лезвие острое, созданное для точности, а не жестокости. Я делаю неглубокие разрезы вдоль суставов его пальцев, каждый намеренный и выверенный. Кровь течет ровно, и я вытираю ее после каждого надреза, сохраняя ритм.

— Она заслуживает большего, чем посредственность, — бормочу я, делая еще один разрез. — Она заслуживает кого-то, кто понимает власть. Кто может защитить ее от мира. — Я делаю паузу, изучая искаженное болью лицо Деймона. — Кого-то вроде меня.

Контроль, который я осуществляю здесь, в этот момент, абсолютен. Боль Маркуса, его страх, его дыхание — все это существует по моему усмотрению. Вот как выглядит настоящая власть. Не безопасная работа в ИТ Деймона или его комфортные пригородные амбиции. Не грубая жестокость Доусона и его тактика грубой силы. Истинная власть хирургична, точна, неизбежна.