— Маркус, — говорю я, обходя его. — Три года ты работаешь на меня. Три года лояльности, как я думал. — Я останавливаюсь за его стулом, кладя руки ему на плечи. Он вздрагивает от прикосновения. — Знаешь, что для меня значит лояльность, Маркус?

Он пытается повернуть голову, чтобы посмотреть на меня, но я держу хватку крепко. — Это значит всё. В мире, где каждый ищет свою выгоду, где каждый готов продать тебя за правильную цену, лояльность — одна из последних вещей, на которые могут положиться такие люди, как я.

Я отпускаю его и продолжаю кружить вокруг стула. Этот ритуал центрирует меня, помогает сосредоточиться на том, что нужно сделать, а не на ярости, готовой меня поглотить.

— Мой отец научил меня этому уроку рано, — продолжаю я, мой голос ровен, несмотря на воспоминания, скребущиеся на краю сознания. — Не словами, заметь. Кулаками. Предательством. Той особой изменой, на которую способна только семья. — Я снова останавливаюсь перед Маркусом. — Но, полагаю, это уже не важно.

— Себ, я могу объяснить... — начинает он, но я поднимаю руку.

— Никаких объяснений. Пока. — Я останавливаюсь перед ним, замечая, как он вздрагивает, когда я наклоняюсь, чтобы встретиться с ним взглядом. — Видишь ли, предательство я воспринимаю очень лично. Оно напоминает мне о том, что я предпочел бы забыть. О людях, которых я предпочел бы забыть.

Правда в том, что предательство Маркуса ранит глубже, чем следовало бы. Я сам выбрал его три года назад, увидев потенциал в молодом человеке, отчаянно желавшем проявить себя. Я дал ему возможности, доверил конфиденциальную информацию, относился к нему лучше, чем к большинству своих сотрудников. В ответ он кормил информацией Томми Доусона.

Я уже сталкивался с такой схемой. Доверие, данное свободно, затем использованное как оружие против меня. Моя мать сделала это первой, уйдя от меня, когда мне было три, оставив меня с человеком, который видел во мне лишь обузу и мишень для своих разочарований. Затем школьные друзья, которые рассказывали учителям о моей домашней жизни ради внимания. Затем деловые партнеры, думавшие, что смогут воспользоваться моей молодостью и амбициями. Я должен был это предвидеть. Я виню себя больше, чем Маркуса. И все же я не могу выглядеть дураком, и Маркус должен ответить за свою роль в этом.

Каждое предательство научило меня чему-то ценному о человеческой природе. О том, как легко люди оправдывают свою вероломность. О том, как обещание легких денег может перевесить годы лояльности. Это укрепило единственную истину, которую я носил в себе годами. У каждого есть цена.

Я подхожу к металлическому столу у стены, где разложены различные инструменты. Простые приспособления, на самом деле. Плоскогубцы. Нож. Ничего вычурного. Эффективность вместо театральности.

— Томми Доусон получает информацию о моих поставках, протоколах безопасности, деловых встречах. — Я беру плоскогубцы, проверяя их захват. Их вес ощущается правильно в моей руке. Надежный, верный. Инструменты никогда меня не предавали. Инструменты не лгут. Они эффективны настолько, насколько эффективен тот, кто ими пользуется. А я точен. — Информация, которая могла исходить только от кого-то изнутри. От кого-то, кому я доверял.

Дыхание Маркуса учащается. — Себ, пожалуйста, позволь мне...

— Доусон думает, что он умный, — продолжаю я, игнорируя его мольбу. — Думает, что сможет использовать моих людей против меня. Я пытался научить его этому семь лет назад. Очевидно, урок не усвоен. — Я до сих пор помню удовольствие от того, как его операции рушились, его люди разбегались, его репутация разлеталась вдребезги. — Возможно, я был слишком милостив тогда. Я определенно упустил контроль в последнее время, если ты действительно думал, что сможешь провернуть это, не попавшись. Неважно. Он может не учиться на своих ошибках, но я учусь.

Проблема Томми Доусона в том, что он никогда не понимал тонкости. Там, где я строю осторожно, стратегически, он пробивает препятствия, как бык. Там, где я внушаю лояльность через уважение и страх в равной степени, он правит одним только запугиванием. Это сделало его сильным в краткосрочной перспективе, но также сделало его небрежным. Нанимать моих людей, чтобы шпионить за мной — именно тот глупый ход, которого я должен был от него ожидать. То, что один из моих сотрудников предал меня, меня не удивляет. То, что это был Маркус, — удивляет.

— Дело в том, Маркус, доверие — редкий товар в моем мире. Когда его нарушают... — Я поворачиваюсь к нему, с плоскогубцами в руке. — ...нарушители оказываются сломанными. Должны быть последствия.

Я помещаю плоскогубцы вокруг его ногтя.

— Подожди, Себ, подожди! — Маркус борется с путами. — Мне нужны были деньги! Плата за дом престарелых для моего отца, она разоряет меня, и...

Плоскогубцы смыкаются. Крик Маркуса эхом отражается от бетонных стен, когда ноготь отделяется от плоти под ним. Немедленно выступает кровь, и я тянусь к белой тряпке на столе, вытирая багровый цвет с металлического инструмента.