Уровень 2. Следующее препятствие — библиотекарь. Мне нужно вжиться в образ Ангуса с его чувством собственного превосходства, чтобы пройти мимо сторожевого пса и добраться до Уровня 3. И я смогу. В конце концов, если бы я действительно был одним из этих детей, разве я позволил бы какому-то библиотекарю, который зарабатывает 30 тысяч в год, встать у меня на пути? Я открываю дверь, и библиотекарша примерно твоего возраста, может, чуть старше, и на мгновение это меня сбивает с толку, как сбивает порой видеоигра.

Ты и правда старше меня, Вэйл. Мне ещё далеко до двадцати пяти.

Я киваю так, как кивал бы Ангус — будто она стоит на ступеньку ниже, чем я, — и библиотекарша, кажется, уже устала от всего этого, от своей жизни, и кто бы не устал иметь дело с такими, как я, но она меня не останавливает, и да, блядь, я на Уровне 3. Спасибо Господу за библиотекарей!

Мне уже легче. Я засел между стеллажами, окружённый великими произведениями литературы… а также разделом “Выпускники школы”. В моей школе вряд ли библиотека-то была, не то что такой раздел, и мне хорошо, Вэйл. Я целеустременный и горжусь собой, и вот они — ёбаные ежегодники, а ты закончила школу в каком году — в 1994-м? В 95-м?

Как бы мне ни было противно это признавать, девушкам обычно нравятся парни постарше  — я бы точно переспала   с Дэвидом Леттерманом , — поэтому я хватаю ежегодник 94-го. Только это не ежегодник. Это что-то получше, что, видимо, бывает только в школах для богатых детей. На обложке написано “ Имена и лица Дантона ”. Что-то вроде телефонной книги с адресами, но с тем, чего нет в справочниках: с фотографиями. Игра началась. Я сажусь за стол, который лучше всех столов в моей школе вместе взятых. Он не шатается и не тёплый и липкий . Я перелистываю страницы и вглядываюсь в лица всех этих детей, которые сорвали джекпот ещё до рождения. Некоторые кажутся мудаками, и я уверен, что они ими и являются, но другие… не знаю. Некоторые выглядят не так уж плохо, и это меня беспокоит. А вдруг мужчина в жёлтой шляпе — один из хороших? Он? Может ли быть им? Я иду по алфавиту, и он не Бродер и не Колдер. Он не Саузер, а ты, наверное, переспала с ним прошлой ночью. Кто знает, может, ты прямо сейчас снова с ним трахаешься, и он не Тестер и не Фон Феллер, а во сколько закрывается эта библиотека?

Я решил, что мужчина в жёлтой шляпе воспользовался тобой и твоей идеально неидеальной маленькой ногой. Решил, что ты чувствовала такую вину из-за секса, что потом включила «Секс» по телевизору, но что, если я ошибаюсь? Что, если он действительно один из приятных исключений  в этой книге? Один из немногих, кто не выглядит полным, блядь, дегенератом? Что, если мудак — это я , потому что позволил тебе отсосать мне в… туалете , когда ты была пьяная после коктейлей и прихватила с собой “Pop Rocks”? Я, тот парень, который продинамил тебя в день рождения. Что, если тебе больше нравится его обрезанный «Портной», чем мой, и что, если он такой большой, что ты поняла: я не  мистер Биг, и…

Попался. Уровень 4 разблокирован.

Харрис Уэсли Уокер IV — полный, блядь, дегенерат. Я вижу это по его глазам, по трём фамилиям. Дик и Шлиц — обычные болтуны. Они никогда, ну ты поняла, не поступили бы так с девушкой. А вот монстр, который занимает верхний правый угол на странице 87, — прогнивший до самого стояка. И мне это ненавистно, Вэйл. Мне это ненавистно, потому что я болею за тебя. Его ожерелье из ракушек пука , его взъерошенные, блядь, волосы, отворотный воротник и самодовольная кривая улыбка, будто он знает, как спасти принцессу, будто папочка дал ему секретный пиратский код. Это аристократическое обтекаемое дилдо вместо лица — на данном фото выделяется ещё чётче. Он выглядит так, будто у него были предки, которые грабили людей направо и налево. Он выглядит так, будто сам использует слово « предки ». Мягкие, как у младенца, каштановые волосы — никакого свинца в его, блядь, колбасе на обед или в трубах дома, — и я уверен. Готов поклясться своей жизнью.

Харрис Уэсли Уокер IV  — мудак. Мудак, который воспользовался тобой. Более того, любовь моя, Харрис Уэсли Уокер IV заплатит за то, что сделал с тобой. Он заплатит благодаря мне — мои предки были тряпичниками, — и к тому моменту, когда я с ним закончу, его лицо как раз превратится в тряпку. Будет окровавленным. Разорванным. Я сглатываю и вздрагиваю. Сделал бы я это? Смог бы?

Смешно, Вэйл. Многие авторы пишут о том, что переговорщики называют имя заложника, потому что это очеловечивает его, потому что заставляет похитителя вспомнить, что заложник — тоже личность.

И, как оказалось, авторы знают далеко не всё, потому что иногда, иногда, когда ты произносишь имя, когда ты знаешь имя, иногда это заставляет хотеть убить их ещё сильнее.

27