ТЫ ПЕРВАЯ

Для моей мамы, которая каждый день на протяжении всей жизни учила меня чему-то новому о человеческом духе и продолжит жить в моём сердце до конца моей.

Я люблю тебя, мама. Это, как и всё, что я пишу, я пишу для тебя.

1

Слева от меня стоит блондинка, застенчивая читательница в черепаховых очках, которая оторвала взгляд от страницы, когда я вошёл в вагон. Пол тряхнуло. Я споткнулся. Мог бы сесть рядом с ней, но не сел. Я в шести местах от неё, и мы единственные люди в этом поезде, во всей вселенной, коей является переполненный вагон нью-йоркского метро. Напряжение висит в воздухе.

Она уже не читает, и я могу представить жизнь с этой блондинкой. Утренний секс в миссионерской позе на удобном диване, который мы нашли на улице, рыжий ласковый кот, которого мы решим завести в одно из ленивых воскресений в Юнион-сквере, после долгого бранча, потому что такие вот мы люди — заводим котов и диваны.

Но тут мой Портной (отсылка к роману Филипа Рота «Случай Портного», эфремизм для члена)  дёргается. Джей-Зи и Винс Нил тоже их замечали (отсылка к названием песен этих двух музыкантов) . Девушки, девушки, девушки.

Ещё одна зовёт, молча. Деловая лисица в костюме, с короткой стрижкой и тёмно-красными губами, прямо напротив. Она не заводит котов и никогда бы просто так не валялась на диванах. Она сама  — кошка. Старше. Мудрее. Пошлее. Ни одной застенчивой косточки в её гибком, похотливом теле, и она что, хихикнула , когда я поправил штаны? Да. Хихикнула. Она притворно зевает и гладит шею, и больше на меня не смотрит. Следующий ход за мной. Сделаю ли я его? Может, именно это мне и нужно. Женщина-мартини, которая врежет мне по полной, заставит получить аттестат о среднем образовании, пойти на вечерние курсы и слепить  из себя нечто удобоваримое.

«Апчхи!».

Это бешеное чихание, и вот возможность номер три, и эта девушка другая. Не такая нервная. Не такая доминирующая. Она стоит, в отличие от моих бывших — простите, дамы, нам было весело вместе, — и держит « Искупление » так, будто хочет, чтобы я понял: она сама зашла в книжный и купила своё « Искупление ». Я работаю  в книжном, так что уже есть о чём поговорить. Пальто у неё слишком большое и слишком красное, и она, кажется, раздражена тем, что приходится отрываться от « Искупления », чтобы высморкаться, и да.

Вот она. Вот моя девушка.

Она не миссионерская мышка и не будет вынуждать меня «сделать что-то со своей жизнью». Она наверняка носит хлопковые трусики, но вдруг она комкает грязный платок и ахает — я знаю эту книгу, я знаю на каком она сейчас моменте,— и я понимаю, что не могу. Не могу быть с кем-то, кто такой же, как я.

Мне ещё рано искуплять вину. Мне семнадцать. Я только начал жить.

А вот эта, чуть дальше… Эта, блядь, живёт на полную катушку . 14:12, а она явно, очевидно пьяна. Заплетающиеся ноги в юбке, которую надела ещё вчера. Жуёт круассан с ветчиной и сыром так, что сразу ясно: она бы сожрала и моего Портного.

Она смотрит на меня. Машет. Какого хрена , и я утыкаюсь взглядом в сумку. Встать? Заговорить? Что сказать?

Уже неважно. Неважно. Она облизывает пальцы, которые только что держались за поручень, комкает фольгу и бросает на пол, будто мы тут все не в одной лодке, будто мусорить, блядь, не запрещено . Ветчина с сыром, моё почтение, и мистер Муни прав.

У девушек действительно есть шестое чувство, спрятанное в той лишней дырке между ног.

Она почувствовала, что я теряю интерес. Поэтому наклоняется и поднимает фольгу.

Слишком мало и слишком поздно, и я замечаю рецепт  в её сумке. Она зажмуривается. Боль. Я туда не сунусь. Грустную девушку счастливой не сделаешь, а я слишком молод, чтобы умереть, пытаясь.

«Семьдесят вторая и Колумбус!»

Вот оно. Последний шанс что-то сделать. Я замираю. Я делаю так на протяжении целого дня, каждый день. Уговариваю себя и разубеждаю, и что же со мной, блин, не так? Я не знаю этих девушек, они не знают меня, и всё заканчивается. Поезд замедляется — прямой плевок в моё тупое сердце, ускоряющее свой бег.

Я встаю. Восемь глаз и четыре дырки на выбор. Выбирай, Джо, выбирай.

Но всё предсказуемо. Я предсказуем. Я не встречаюсь взглядами. Просто поднимаюсь по сраной лестнице на улицу и

—Не спи, засранец!

Я поднимаю руку и машу справедливо негодующему старому таксисту.  

— Извините!

В последнее время я никудышный нью-йоркер. Я сам не свой с тех пор, как случилось 11 сентября, но, впрочем, кто остался тем же?