Бедный Ангус никогда не завяжет с наркотой. Он может носить камни (сленговое название кусочков крэка. Крэк продают и курят в виде маленьких твёрдых «камушков»)  в кармане — для крэкового наркоши выхода нет, — а у меня ещё есть шанс на нормальную жизнь.

Компьютер — мой наркотик, и это не мобильный телефон, не зажигалка и не трубка.

Его не положишь в карман.

Я могу завязать — да, могу , — и я порываю с этим. Чистый и трезвый, впариваю  Люсинду Розенфельд женщине, которая разводится. Время обеденного перерыва, и так хорошо находиться среди людей. Я захожу в нормальную старую кофейню, такую, которая не закроется и не превратится в интернет-кафе . Открываю томик Буковски, но мужик за соседним столиком ворчит:

— Невероятно, а? Снимите номер, леди.

Он бесится, потому что женщина кормит грудью ребёнка. В лучшем обществе мне было бы можно дать ему пинка под яйца. В этом дерьмовом мире лучшее, что я могу сделать, — проигнорировать его. Меня, как ни странно, успокаивает вид матери, которая мучается с ребёнком, из-за того, что он никак не берёт грудь. Бедная женщина измотана, извиняется перед всеми, будто сделала что-то плохое. Придурок рядом вылетает за дверь— бьюсь об заклад, его мать тоже не любила, — а я остаюсь. Это как игра, бейсбол или хоккей, и наконец — гол! Малыш цепляется за грудь, и мать с облегчением вздыхает.

Я смотрю вниз, на Буковски. Прежний я бы уже был бы поглощен чтением, но я не могу. Не могу открыть рот или душу. Не могу прильнуть к словам на бумаге, особенно теперь, когда замечаю в глубине этой старой кофейни один-единственный, одинокий компьютер. Он зовёт меня по имени, и это нормально. Нельзя порвать с чем-то в одночасье, блядь, вот так запросто. Мне можно. Я не «зависимый». Если бы я был настоящим наркоманом, я бы не остановился, чтобы сказать молодой маме, что у неё классный ребёнок.

Ей это было нужно, и она поднимает взгляд, смотрит на меня, заглядывает в душу. Боже, как я люблю женщин, правда.

— Спасибо, — говорит она. — Спасибо, что не оказался козлом. Ну вот что мне было делать?

Я иду в заднюю часть помещения — компьютеры как порно, их прячут, — и сажусь за стол. Было приятно поднять ей настроение. Всем нужно, чтобы кто-то сказал: ты не самый худший человек в этой кофейне. Все дети голодают без молока. Не только я.

Я уже знаю, чего ждать от Hotmail… Холодмейл. Вот что я получаю. И это нормально. Жизнь длинная. Я стану лучше. Ещё разок проверю “Упущенные возможности”, а потом возьму несколько дней перерыва. Научусь снова читать. Заставлю улыбнуться женщину, которая не только что стала мамой.

Но потом я нахожу своё молоко.

Ты:

Нью-Йорк, малыш из книжного, трогательные каштановые кудряшки, карие глаза, искры во взгляде

Молоко ударяет как героин, как пары крэка. Это впервые — такой кайф, за которым потом охотишься всю жизнь. Кафкианская хрень: мгновенное превращение. Джинсы сидят как надо! Голова нормального размера! Я трогаю мышку, но не могу кликнуть. А вдруг я поспешил? А вдруг ты зашла в какой-то другой, блядь, книжный и хочешь какого-то другого, блядь, парня с трогательными каштановыми волосами? Я хочу быть твоим Нью-Йоркским малышом из книжного. Я должен быть твоим Нью-Йоркским малышом из книжного. Я и есть твой Нью-Йоркский малыш из книжного, если только это послание для меня…

Это так?

Немного страшно. Я полностью вовлекаюсь. Я хочу тебя, даже не зная, кто ты. Даже если ты меня не захочешь. Но разве любовь не такая? Безусловная и чистая. Простая, как чёрный шрифт на белом фоне Упущенных блядь Возможностей. Теперь уже не только я. Теперь есть кто-то ещё. Ты. Ты не в моей голове. Ты не девушки, девушки, девушки . Ты существуешь. Ты заходишь в книжные магазины и обращаешься за помощью к Крэйгу, но, может, ищешь какого-то другого парня в   Бруклине  или ещё где. Я мог бы тебя бросить. Схватить компьютер и выкинуть в окно, но нет. Я не могу так поступить с тобой. С нами. В тебе есть надежда. Страсть. Ты написала послание, бросила бутылку в море, а я не какой-то мальчик на пляже, который случайно нашёл её в песке. Я принц, который был создан, чтобы открыть твою бутылку и выпить до последней капли.

2

Как же жизнь странно устроена. Мне даже хочется достать телефонный справочник и проверить, жива ли ещё мисс Фраскаторе. Она была моим школьным психологом во втором классе. Такая, как те счастливые взрослые с « Улицы Сезам », блядь. Однажды мама отпустила меня в школу с синяком под глазом. Учительница миссис Принс — огромная грудь, такая, что орёт « перекинь меня через плечо », — отправила меня к мисс Фраскаторе. Крошечной леди в свитере с, блядь, леденцами и гирляндами — в таком, какие носят дети. В общем, меня к ней часто посылали тогда. Она всегда делала вид, что рада меня видеть. Сидела на полу и улыбалась мне так, будто я обычный беспечный мальчишка с животом, набитым домашним яблочным пирогом.