Зима, ночь наступает рано. Я делаю отжимания, потому что мой однокашник с занятий по алгебре в девятом классе говорил, что их надо делать перед сексом, и проверяю Hotmail.

Ничего.

После отжиманий разыгрался аппетит, а я забыл поесть. Хочу кусок пиццы, но в пиццерии нет компьютера, так что пошло оно. Обойдусь же? Проверяю Hotmail.

Ничего.

Я спускаюсь вниз и открываю дверь клетки. Месяцами я думал, что мистер Муни несёт чушь, когда твердит, что книгам нужно дышать. Это Нью-Йорк — здесь никто не дышит. Но потом приехали какие-то Бобби-строители и поставили плексигласовые стены. Они соорудили гигантский бокс, куда не проникает ни смог, ни радон, чтобы классические книги не испортились. Босс странновато отреагировал, когда я спросил, можно ли держать здесь мои пишущие машинки.

Он ухмыльнулся.

— Ты зря тратишь время, Джозеф. Мир не спасти.

Но, может, и можно, это же он сдался. Это моё счастливое место. Я прихожу сюда и вожусь со своими спасёнными вещами. Им бы жить дома со мной, но в картонной, блядь, коробке нет места для реквизита. Так же, как нет места для девушки.

Я глажу первую, которую нашёл, — зелёную машинку из Бушвика.

— Когда-нибудь ты отсюда выберешься, Эктор.

Если бы я был девушкой, мне бы понравился такой парень, как я, — и я краснею. Какая мудацкая мысль. Но несколько минут с Эмили Дикинсон заставляют меня чувствовать себя хорошим парнем, почти что идеальным бойфрендом. Девушка, которая просила огоньку, чем-то походила на Эмили Дикинсон, и я бегу наверх проверять почту.

Ничего.

Уже полночь, а я всё ещё не сплю. Всё ещё голоден. Завтра работать. Нужно существовать. Надо бы встать с пола, спуститься вниз и подремать на раскладушке. Она прямо здесь, в клетке. Не лучшая кровать, но хоть что-то. Я встаю. Голова кружится. Уже почти час ночи, и я не могу спуститься. Это колдовской час. После полуночи девушки делают то, чего не сделали бы днём, так что вполне возможно, что она мне ответила. Я проверяю почту.

Ничего.

Я засовываю диск Питера Фрэмптона в магнитолу. Это странно? Я странный? Иногда я так делаю. Подражаю людям. Я сказал той девушке, что она похожа на Кэролин Бессетт, потому что Ангус говорил, что его  девушка была похожа на Кэролин Бессетт. Со мной что-то не так, но что-то не так с любым, кто не спит в 3:12 ночи. Я снова проверяю Hotmail, и ещё раз, и ещё раз, и ночь сменяется днём. Мистер Муни врывается в помещение и смотрит на меня с отвращением, как само солнце.

— В задней комнате есть свежая футболка, Джозеф.

— Ага, я зачитался новым Кингом.

Он знает, что я вру. Он знает всё. Мистер Муни женат. Не то чтобы он так уж сильно любил супругу, но у него есть что-то, кто-то. Он говорит, что я изменился с тех пор, как у нас появился этот компьютер.

И он прав.

Я выключаю компьютер. Пошло оно всё. Хватит.

Надеваю свежую футболку. Новую чёрную “Hanes”, которая здесь только потому, что в последнее время я часто так делаю. Остаюсь в магазине, у компьютера, в разделе с объявлениями. Это, блядь, безумие. Та девушка на улице — как те девушки в метро. Я её не знаю.

Так почему я бьюсь головой о зеркало? Почему сжимаю кулаки? Почему не могу просто сказать «пошло оно» и отпустить? Почему мне хочется спать в тюрьме?

Это правда. В сентябре мистер Муни запер меня в клетке в наказание за то, что я отпустил девушку-воришку с подписанным экземпляром « Над пропастью во ржи ». Мне там понравилось. Я отлично спал. Выспался впервые за много лет. Когда я сказал ему, как хорошо мне там было, он повесил голову.

  Это потому, что мать тебя не любила.   Покойся с миром, Джозеф.

То, как он это сказал… Я не был уверен, выпустят ли меня оттуда живым.

Может, и не выпустили. Может, я мёртв.

Я плескаю холодной водой в лицо. Хватит, Джо, хватит.

Магазин открывается, и это хорошо. Я жив. Занят. Я не мёртв, и надежда на что-то между мной и неизвестной девушкой, которая попросила огоньку, тоже меня не убьёт. Я собираюсь измениться. Больше никаких “Упущенных возможностей”. Хватит. Я удаляю своё жалкое объявление, и мне становится легче. Компьютер вреден для меня — как и Крэйг, который никогда не отпускает. Реальный мир — это лёгкий бриз. Всё закрывается, и ты не можешь получить то, что хочешь. А “Крэйглист” всегда здесь. Это мать, которой у меня никогда не было, которая касается меня, проверяет, не голоден ли я, нет ли температуры. Муни прав. Иногда всё действительно так, блядь, просто. Мама меня не любила, и все эти  девушки, девушки, девушки  это знают, потому что у девушек есть третий глаз, лишняя дырка. Они не могут  меня любить, потому что знают: я не могу любить их.