Этот друг — парень? У него есть член? Ты роняешь телефон и благодаришь какого-то мужика, что он поднял его, и мой Портной от этого не в восторге, а ты стонешь.

— Блядь.

— Вэйл, ты в порядке? Я сейчас отсюда выберусь…

— Детка! Я такая тупая.

— Ты не тупая.

— Нет, в смысле… я оставила там шарф. Он красный… кажется. Или я его вообще не надевала? О боже, я так напилась… Я не умею пить шоты. Или космополитены…

Какой-то мужчина окликает тебя. Гандилокс! Судя по звуку, ты говоришь ему « тсс ». А потом возвращаешься ко мне.

— В общем, забери его, если увидишь!

Конец. Твой голос творит со мной чудеса, даже несмотря на то, что ты пьяная. Я уже вижу в сложившейся ситуации плюсы. Я ничего не украл, и ты физически не пострадала. Ты занялась самолечением, что неудивительно. И ты не сбросила мой звонок на автоответчик. Ты всё ещё хочешь меня. Ты выбралась на свободу. Ты использовала свои женские чары. У меня таких нет — не думаю, что у парней бывают чары, — но у меня есть кое-что другое. Я плещу холодной водой в лицо и шлёпаю себя по щекам так, как новорожденных шлепают по попам.

Я найду твой шарф, и вскоре будет горячий шоколад со льдом. И секс.

Я возвращаюсь в гостиную, а он там, блядь, валяется в нашей коже и нашем масле и ковыряет пластырь на соске.

Я бросаю свою бутылку « Хайнекен » на журнальный столик и шарю глазами по комнате в поисках твоего шарфа.

— Так, Ангус, старина, мне пора.

Он смеётся и ковыряет другой пластырь на животе.

— Она даже не сексуальная, Джо.

Теперь он запомнил моё имя, и я задумчиво мычу.

— Ангус, приятель, извини, но мне правда пора.

— Ой, мальчик сказал «извините».

Я не хочу здесь сдохнуть — от дыма, от пердежа, — а Ангус поднимает трубку.

— Ты не понимаешь, — ухмыляется он. — Ты не жертва, Джейми. Я  — жертва.

Да, блядь, ради всего святого, и я киваю своей головой из семидесятых.

— Ты прав. И я тебе сочувствую.

Он меняет пистолет на зажигалку — пуф . Очередная порция дыма. Я не понимаю, как он это делает, как он, блядь, вообще ещё жив. Ещё страшнее думать о том, как ты там в “Jake’s” без меня. Кто это называл тебя, Гандилокс?

Ангус сдирает пластырь с соска. Жуёт его.

— У меня есть камеры , Джо. Во всех таких зданиях… ты, может, не знаешь, но здесь установлены камеры.

Это угроза, и смог бы я? Смог бы взять пистолет и застрелить его? Разрезать на куски и кинуть в камин? Если бы ты видела меня, если бы знала, о чём я думаю, захотела бы ты доверять мне спасение своего шарфа?

— Видишь ли, — продолжает он. — Бьюсь об заклад, ты никогда не был у терапевта.

Это дороже, чем поездка в Испанию или на Коста-Рику.

— Пока не был.

— Ну, мать заставила меня поехать в парусный лагерь, Джерри. Представляешь? Такого, как я… признанного гения — учить завязывать узлы, словно какого-то…

Он трясёт своей жирной головой, и я не могу его убить. Если бы я вышиб ему мозги, его мать, которая его ненавидит, воскресла бы, стала зомби в жемчугах, только чтобы сохранить семейный имидж. Она нашла бы убийцу и наняла кого-нибудь написать нелепый некролог о том, как её драгоценный, сверхчувствительный сын любил ходить под парусом.

— Это голуби. Ты их слышишь, Джек?

Я их слышу. Я молюсь за них.

— Я такой же, как моя мать, — говорит он. — И такой же, как мой отец… Я тебе рассказывал, что он  сказал про мой первый роман…Это не роман, если ты его так и не дописал, а время идёт.

Ты там, на свободе, а Ангус ходит по кругу: от матери к Келли-Демонице и снова к матери. Голуби не помогают — то затихают, то возвращаются, сами того не зная, подстёгивая его. Он отмахивается от них, от матери, от отца, от всех своих Келли-Демониц, но остаться в одиночестве не хочет. Я не могу потерять тебя из-за него. Мне нужно убить голубей. Отвлечь его. Он закуривает “Marlboro Red”, которую нашёл в масле и коже, и хочет от меня чего-то, но у меня нет ни чар, ни наркотиков, ни денег, и тут меня осеняет… Франзен.  Иногда врёшь так много, что забываешь о своём вранье. Я всегда говорю Ангусу то, что велит Муни: что у нас нет гранки « Двадцать седьмого города ». Но она есть. И это белый кит, тот самый, которого он считает главной причиной, почему так и не закончил собственный, блядь, опус.

Я перебиваю его посреди какой-то жалобной истории про отцовские «Порши».

— Эй, а я тебе говорил, что у нас появилась гранка « Двадцать седьмого города »?

Он роняет сигарету на мохнатый ковёр и ставит на окурок босую ногу. Шипящая кожа. Боли нет, зато и награды нет, буквально.