Гостиная тонет, причем быстро. Я не продумал план до конца. Ангус уже на ногах. Он шарится по комнате в поисках апельсина, чтобы не заболеть цингой (помогите мне), и в итоге довольствуется крэковой трубкой и вздыхает.

— Вот он, Джимми. Момент, когда для меня всё меняется. После того, как я сожгу « Двадцать седьмой город », я вернусь в реабилитационную клинику…

ХЕРНЯ ПОЛНАЯ.

— И не в ту дыру в Нью-Мексико. Я сделаю всё правильно. Поеду в “Promises”…

Ты же знаешь, что они говорят.

Мне не нравится, как он держит паузу, как превращается в моего личного Джокера.

— Ты не двинешься вперёд, пока не возьмешь на себя ответственность, Джеки…

Он швыряет трубку, чтобы поковыряться в проигрываете, а голуби за окном снова курлычут.

— Чистая правда, — соглашаюсь я.

Пока он сыпет кокс на Принса:

— В реабилитационных клиниках учат  как быть мужиком…

Он выкладывает здоровенную дорожку, трясёт головой, и клянусь, в воздухе уже мотыльки. Крошечные.

— Ты вломился ко мне в дом и говоришь, что тебе жаль, но это всего лишь слова.

— Ангус, я не могу… я не могу заплатить за книгу.

Он ухмыляется и говорит, что это не его проблема, и я не единственный живой парень в Нью-Йорке . Я — САМЫЙ ТУПОЙ, БЛЯДЬ, ПАРЕНЬ В НЬЮ-ЙОРКЕ. НЕТ НИКОГО ЖАДНЕЕ БОГАТЫХ. Дыши, Джо, дыши. Он делает ещё одну дорожку, голуби плачут, и у меня нет этих денег, Вэйл. У меня нет таких денег. Я хочу сойти с этого корабля. Сейчас. Я щёлкаю пальцами так, как делают люди, когда их осеняет великая идея, идея, которую подала мне ты.

— Как насчёт такого, старина? Что если я отработаю? Эти две тысячи четыреста баксов. Я могу быть твоим ассистентом.

Он смотрит на меня так, будто не почёсывает очередной  пластырь, болтающийся на лобке, торчащем из его грязных боксеров.

— Мне не нужен ассистент. Я еду в реабилитационную клинику.

НЕТ, БЛЯДЬ, НЕ ЕДЕТ, и на нём всё ещё твой шарф, и он говорит, что у него дела — нет, блядь, нет у него никаких дел, — а коридор теперь длиннее, чем когда мы сюда пришли, и я  твержу ему, что у меня нет денег. Нет накоплений. Я снова рассказываю про коробку. Я живу в коробке… Я живу в картонной коробке.

Он смотрит на мои кроссовки.

— Конверсы?

Я киваю, а он фыркает, будто Конверсы — это Хьюго Босс.

— Считай, что это твоё первое лето в Мэне.

Да пошёл ты, Ангус. Пошёл ты.

— Моё что?

— Твоё первое лето в Мэне, Джимми. Мама с папой оставили меня одного в доме в Мэне, когда мне было пятнадцать или четырнадцать. Вся прислуга уехала. Мне пришлось всё делать самому — готовить завтрак, спускать говно… Вот так мальчик становится мужчиной. Серьёзно, Джек. Получай удовольствие.

С этими словами он вызывает лифт и заталкивает меня внутрь.

— О, Джимбо, — говорит он. — Если ты не переживёшь своё первое лето в Мэне, если я не получу этого Франзена до того, как через две недели поеду на реабилитацию, если ты забудешь накрыть бассейн, когда пойдёт дождь, то вода из него затопит патио… Ты когда-нибудь был в колонии для несовершеннолетних? Видел, как бассейн переливается в игровую комнату?

Он швыряет мне твой шарф, и створки лифта смыкаются.

На улице я блюю тёплой голландской мочой, а горгульи хмуро смотрят сверху. 4:46 утра. Я набираю твой номер. Автоответчик. Звоню на домашний. Автоответчик. Так мне и надо. Я не могу к тебе пойти. Я не знаю, где ты живёшь, но ходьба помогает. Я сделал то, что ты хотела. Ты попросила спасти твой шарф — и я справился. Я подношу его к носу. Вспоминаю твои руки на себе. Ты хочешь меня. Ты всё ещё меня хочешь. Этот шарф не особенный. Он из Гэп. Ты его спрятала, потому что девчонки так делают. Намеренно оставляют разные мелочи, чтобы был повод вернуться.

Девушки как наркоманы. Не отпускают.

Я ничем не лучше — думаю, поэтому у меня нет компании — и я Голлум, но в хорошем смысле. Я говорю это миру, бездомному, который разговаривает с мусорным баком, пьяной девчонке, которая плачет рядом с подругой. Я ору так, как можно орать в Нью-Йорке в пять утра.

— Я люблю тебя, Вэйл Колорадо Гандерсон!