Улыбнувшись, я разворачиваюсь на каблуках и направляюсь на выход, ведь впереди еще очень много работы. Но стоит мне приблизиться к лестнице, ведущей к дверям, как сердце болезненно сжимается и, пропустив удар, срывается на истеричный галоп.

У противоположной стены цеха, прямо в тени тяжелых вентиляционных труб, стоит Чернов. Без халата, в одних только черных классических брюках и белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Его обнаженное предплечье полностью усыпано татуировками, узоры которых плавно стекают на тыльную сторону ладони.

Я знаю, что чернильными рисунками покрыта не только его левая рука, но и правая часть груди, скрытая под рубашкой. А еще татуировки есть на его спине. Они тянутся вдоль позвоночника линией загадочных иероглифов…

Сэм держит в руке надкусанное печенье «Кирпичик с корицей» и гипнотизирует меня своими пронзительными разноцветными глазами.

Вне всяких сомнений, он видел сцену, произошедшую недавно. Видел, как мы с его аналитиком ломали копья.

Чернов кладет остаток печенья в рот, медленно пережевывает и стряхивает невидимую крошку с рукава. А в следующий миг его жесткие губы растягиваются в хищной улыбке, от которой за километр веет опасностью и бедами…

Он не делает ни шага навстречу. Не произносит ни звука. Но его взгляд – цепкий, давящий – лучше любых слов предупреждает о надвигающейся угрозе.

Если я надеялась, что наше противостояние будет легким, то жестоко заблуждалась. Чернов не из тех, кто приемлет компромиссы. Он пойдет на многое, что прогнуть под себя производственную политику фабрики.

И, вероятно, на все, чтобы прогнуть меня.

Выпрямляю спину и, демонстративно вздернув подбородок, продолжаю прерванный путь. Страх по-прежнему вибрирует где-то под кожей, но я не собираюсь идти у него на поводу.

Мне есть за что бороться. И я обязательно поборюсь.

Глава 7. Скрытый протест.

Сэмюэл

От этого запаха у меня вот уже третий день раскалывается голова.

Работая в главном столичном офисе, я привык вдыхать прохладный кондиционированный воздух, наполненный легкими ароматами дорогого парфюма, свежесваренного кофе и новой кожаной мебели.

Здесь же, в «Шоколадном Доме Виноградовых», воздух можно резать ножом. Он густой, липкий и прямо-таки до дурноты приторный. Такое ощущение, что запах какао, орехов и сливок въелся не только в ткань моей одежды, но и в кожу. Я чувствую его даже после душа.

Опускаю задумчивый взгляд на кусочек печенья в моих руках. Небольшой квадратик песочного теста, посыпанный корицей. Плотный, но легкий.

Вкус кажется знакомым. Похоже, в детстве я уже ел эти печенья. Ну или какой-то их аналог. Мать часто покупала выпечку и ставила ее на стол к чаю. А я, как и любой нормальный ребенок, с жадностью поглощал все, что содержало хотя бы немного сахара.

Делаю еще один укус и направляю внимание туда, где разворачивается нешуточная борьба мнений. Мой аналитик Борис Симачев против местной железной леди. И пока, насколько я могу судить, счет один-ноль в ее пользу.

Говоря по правде, Боря выглядит жалко. Покраснел, надулся, набычился… И даже грудь, выгнутая колесом, не спасает положения. Рабочие поглядывают на него с нескрываемой насмешкой, а вот на Эффи смотрят с таким искренним благоговением, словно она святая заступница.

Впрочем, в их глазах так оно и есть.

На ней простой белый халат, накинутый поверх строгой серой блузки и юбки, которая полностью прикрывает колени. Удивительно: раньше Эффи совсем не желала прятать свое тело. Наоборот, со всей силой подросткового максимализма выставляла его напоказ.

Рваные джинсы, короткие топы, платья, едва прикрывающие ягодицы – она одевалась так, чтобы привлекать взгляды. А сейчас будто делает все, чтобы от них спрятаться.

Окидываю взглядом ее прямую как стрела фигуру и мысленно констатирую факт: природа все же взяла свое.

Семь лет назад Эффи была угловатой щуплой девчонкой с тонкими ручонками и едва наметившимися холмиками груди. Теперь же в ней появилась та самая манкая соблазнительная округлость, красноречиво сигнализирующая о том, что девочка превратилась в женщину.

Эффи набрала вес. Ее грудь стала заметно больше, а задница – гораздо аппетитнее. Из повадок исчезла неуклюжая порывистость, движения стали мягкими, плавными, грациозными. А походка и манера говорить преисполнились достоинства.

– Как у вас с математикой, товарищ Симачев? – ее голос звучит звонко и четко. Даже несмотря на гул тестомесильных машин.

Борис становится пунцовым, приобретая сходство с перезрелым томатом. Его самообладание осыпается в крошево. Авторитет летит в тартарары.

Он бросает в ответ что-то сумбурное и мальчишеское, а потом пулей вылетает прочь, едва не задев меня плечом.

А вот это уже паршиво. И ни хрена не смешно.

Свожу челюсти, ощущая как печенье песком скрежещет на зубах.

Покупая старую кондитерскую фабрику, я совсем не рассчитывал на сопротивление, во главе которого будет стоять моя пускай и кратковременная, но все же бывшая. Я приехал сюда ради наведения порядка, оптимизации и в конечном счете – ради прибыли.