Так, стоп, прекрати. Он включил пай-мальчика исключительно ради того, чтобы не вылететь с работы. Клоуны — скользкие, мутные типы до мозга костей. Ты ненавидишь клоунов; ты до смерти их боишься…

Но ведь он проявил искреннюю заботу и доброту, обрабатывая мои раны. Он вполне мог бросить меня валяться в том овраге и спокойно продолжить свою смену, но не сделал этого. Он промыл и забинтовал каждую царапину.

Мои ладони скользнули по предплечьям, обнимая саму себя и касаясь аккуратных повязок, которые он накладывал на мою кожу с такой щемящей, бережной нежностью. Кожа мгновенно вспыхнула маковым цветом от одного лишь воспоминания о его руках — казалось, его обжигающее тепло до сих пор витает в воздухе. То, как его длинные пальцы уверенно держали мою руку, слой за слоем оборачивая марлю вокруг ран… Кончики пальцев машинально коснулись расплывшихся в улыбке губ.

Лишь однажды в жизни я испытывала столь щемящую, дурманящую влюблённость…

Так, проехали.

Сбросив чужие кроссовки, я швырнула испачканное платье и сумочку прямо на пол, оставшись в одном кружевном белье. Дойдя до распахнутого чемодана, я вытащила мягкий розовый плед, решив немного перевести дух перед походом в душ: мне было жизненно необходимо разложить по полочкам тот кавардак, что творился сейчас в голове.

Свернувшись калачиком на кровати, я уставилась в окно на россыпь ночных звёзд. Сегодня над замком сияла полная луна.

Хай Джинкс?

Я могла до одури бояться клоунов, но таких, как он, мне встречать ещё не доводилось. Свободные чёрные брюки, тяжёлые армейские ботинки и белая рубашка с закатанными по локоть рукавами. Конечно, его наряд явно не блистал в весенней коллекции Marc Jacobs, но в нём определённо чувствовался какой-то свой дерзкий шик, разве нет? А эти чёрные подтяжки? Они смотрелись по-настоящему стильно. Разве клоуны бывают обаятельными? Но он… чёрт, он и правда был чертовски обаятелен. И высок. До неприличия, невероятно высок. И осязаемо силён.

Господи боже, Айви Джейд, остынь немедленно! Клянусь, я точно приложилась головой при падении. Может, я вообще отключилась в том овраге, и всё это — просто бред сотрясённого мозга?

Я вытащила книгу, задумчиво зажав ноготь между зубами. С чего он вообще взял эту манеру называть меня Принцессой? Я так и не поняла, нравится ли мне, когда он поддразнивает меня с такой бархатной ленцой. От этого в животе всё сладко скручивалось, а кончики пальцев начинало покалывать, точно на крутом вираже американских горок — словом, это было то ли дико захватывающе, то ли тошнотворно до обморока. Окончательный вердикт я ещё не вынесла.

Как бы там ни было, этот парень оставался повернутым на ужасах психом, что само по себе тянуло на жирнейший красный флаг — если только сам факт работы клоуном не был таковым изначально. А его татуировки… они выглядели слишком мрачными. Слишком сложная, пугающая вязь покрывала обнажённые предплечья, точно замысловатые чёрные маршруты, уводящие прямиком к мощным бицепсам.

И какое поразительное совпадение: он тоже взахлёб читает «Снимая маску с моего светлого рыцаря»! Он же мужик — фактурный, угрюмый, опасного вида самец, которого я бы в жизни не заподозрила в любви к сентиментальным любовным романам. Да ещё и застрял на пятой книге, одной из самых чувственных во всей саге. Чудеса да и только…

Я вовремя одёрнула себя: то, что он читал обожаемую мной книжку, ещё ровным счётом ничего не значило. Мы же никогда в жизни не будем вращаться в одном кругу. Мы не сможем дружить. Или… кем-то там ещё друг другу стать. Мы принадлежали двум параллельным, непересекающимся вселенным. И я, чёрт возьми, решительно не понимала, с какого перепугу мои мысли вообще безостановочно крутятся вокруг него.

Раскрыв томик, я вернулась к тому месту, где остановилась — к главе, в которой Роман вызволяет принцессу Айлу из пучины беспросветного отчаяния. Возможно, любить эту историю с такой неистовой силой было жутко банально. И всё же меня всегда до дрожи завораживало, как принцесса обретает своего рыцаря в сияющих латах — или, точнее, как Роман спасает принцессу Айлу из безвыходной ловушки, даря ей смелость найти собственный путь к долгожданной свободе. Мне это нравилось. Нравился ореол тайны вокруг него и то, что он был простым рыцарем, а не венценосным принцем. Этот факт поверг бы в священный шок любого, кто хоть сколько-нибудь меня знал.

У принца нет иного выбора, кроме как оставаться особой королевских кровей: он просто рождается с золотой ложкой во рту. Но с рыцарем всё иначе. Рыцарь выгрызает своё звание сам, доказывая право на доспехи отвагой и несгибаемой доблестью. И пусть я всю жизнь мнила себя беззащитной принцессой — на что Хай Джинкс так невыносимо едко указал, — в глубине души мне так часто хотелось самой стать отважным рыцарем.

Да брось, я несу полнейшую чушь.

Потому что на самом деле всё это книжное великолепие не имело никакого веса.