Ненавидишь меня? Правильно делаешь. Продолжай. Это полностью взаимно.

Брюнетка на его коленях чувствует, что потеряла его внимание. Она капризно дёргает плечом, кладёт ладонь ему на грудь и поворачивает голову туда, куда направлен его взгляд.

Медленно, с ленивым цинизмом опускает взгляд вниз: по моему мешковатому свитшоту, свободным джинсам, ботинкам. Я снимаю наушники с одного уха: вижу по глазам, что у неё есть, что мне сказать.

— Закройте окно, кто-нибудь! К нам всё утро мусор заметает, — произносит она, по-хозяйски обнимая своего короля за шею.

Сидящие вокруг них подпевалы немедленно откликаются смешками.

— Это распределение, Юляш, — хихикает девчонка с парты сверху.

Кинчев едва заметно ухмыляется. Самым уголком рта. Будто всё это короля не касается, но потешает.

— Юляш? — переспрашиваю я. — Это новый вид смешарика? А ты — Бараш? — я перевожу взгляд на подружку с верхней парты. — Или Крош? Хм...

— Предлагаешь типа посмеяться? — брезгливо морщится брюнетка, явно не найдя остроумного ответа.

— Предлагаю типа... Катиться нахер, пока волосы на месте? — невинно спрашиваю я, разводя руками.

Брюнетка набирает воздуха в грудь, готовая выдать петушиный крик по поводу угроз в свой адрес.

— Прекратили балаган! — гудит на всю аудиторию.

Голос, знакомый до боли. Он пробирается в тело и встряхивает изнутри.

Богдан смотрит на меня снисходительным взглядом, как бы невзначай поглаживая ладонью бедро своей наездницы.

— Место займи своё, — роняет он, многозначительно приподняв бровь. — И веди себя поскромнее, раз сюда пришла. Не в родном хлеву.

Вот так, Зоинька. Знай своё место. Оно в хлеву. Это тебе сам Кинчев сказал. Тот самый, который говорил, что твоё место — в его сердце. Тот самый, из-за которого твоя семья едва не разорилась, в то время как он продолжал шиковать и трахать все, что движется.

И ты это проглотишь?

Да нихрена!

— Не в хлеву? — ядовито улыбаюсь я. — А что тогда здесь эта тёлка делает, и почему ты её на поводок не взял?

Текст...

Текст...

Глава 2

Зоя

В аудитории воцаряется атмосфера, которую принято называть "мёртвой тишиной". Кто-то присвистывает. Потом слышатся смешки. Я выхватываю робкие улыбки боковым зрением: по ним можно пересчитать наших бюджетников, которые, судя по всему, тоже огребли гостеприимства от мажоров ещё до моего прихода.

Кинчев безмолвно смотрит на меня нечитаемым взглядом. Шарит языком во рту за плотно сжатыми губами – жест плохо скрываемого презрения. Ему не нечего сказать. О, нет. Кинчев может уничтожить одной фразой, а если этого вдруг не хватит – просто прихлопнуть кулаком. Но как будто он считает сам разговор со мной чем-то грязным, пачкающим. И это бесит ещё сильнее.

Юляш, или как её там, смотрит на него, потом на меня, и, поняв, что её достоинство никто защищать не спешит, распахивает рот.

И захлопывает его, поскольку дверь открывается, впуская стремительного профессора Горчакова. Пожилого, строгого, с репутацией палача на экзаменах.

Конфликт обрывается, как тонкая паутинка.

— Рассаживаемся, молодые люди. Время не ждёт, — сухо бросает он, выкладывая на кафедру стопку методичек.

Я замечаю, как Оля Ревина бешено машет руками на втором ряду, подзывая меня к себе. Я топаю к свободному месту рядом с ней, прилагая немыслимые усилия, чтобы снова не взглянуть на Кинчева.

— Кудрина, ты бессмертная? Ты хоть знаешь, кто это был?! – шипит круглолицая рыжая Олька, буквально утыкаясь лицом мне в ухо.

— Кто-то важный, да? — равнодушно спрашиваю я, доставая толстую тетрадь на кольцах из рюкзака.

— Это же Кинчев Богдан! — шипит Оля, округляя глаза ещё сильнее. — У него отец – хозяин строительного холдинга, у него тут весь деканат в кармане из-за щедрых дотаций!

— Ты такая впечатлительная, Ольк, — мягко улыбаюсь я, стараясь, чтобы улыбка не была похожа на гримасу боли.

–– Не. Это ты бесстрашная. Или дурочка, –– хихикает она.

Руки предательски подрагивают.

Дурочка. Я дурочка, Оль. Я нарушила клятву не связываться со своим заклятым врагом в первый же день. Сунула палку в улей. Более того: позволила ему себя задеть. Потерять контроль.

Я вытаскиваю из пенала простую синюю ручку, сжимаю её пальцами до побелевших костяшек и прилепляю взгляд к доске, где Горчаков уже начинает чертить структуру корпоративного права.

Лекция начинается.

Я отличница. Я всегда слушаю преподавателя, всегда веду образцовые конспекты, потому что мои мозги — это единственный капитал, который у меня есть. У меня нет влиятельного папы, нет запасного аэродрома и нет права на пересдачу.

Но сегодня я понимаю меньше половины из слов Горчакова. Не потому, что сердце после перепалки до сих пор тяжело стучит. Не потому, что дрожь в пальцах так и не улеглась.

А потому, что у меня горит спина. Горит шея, затылок, кончики ушей.

Он смотрит. Я чувствую.