— Что Мила? Егор скоро уедет в академию, дом для неё одной слишком большой. Я четырнадцать лет довольствовалась воскресеньями и твоими звонками из машины. Теперь моя очередь жить нормально.

Она говорит спокойно, без слёз: не просит, а предъявляет счёт. И я этот счёт понимаю: всё это время Алла молчала, не лезла на приёмы, не требовала моей фамилии и объясняла сыну, почему папа не остаётся ночевать. За терпение принято платить.

Она гладит меня по затылку, и я думаю, что в её словах есть смысл. На Лесную надоело мотаться, а Мишке от гарнизона до корпуса пять минут пешком. Мила привыкнет. Она привыкла к Североморску, Камчатке, полярной ночи и служебным квартирам: сначала всегда плакала, потом распаковывала посуду и наводила порядок.

Есть свободная служебная квартира в новом доме на Гагарина, две комнаты, только мебели пока нет. Я держал её для приезжих проверяющих. Через два дома от нашего.

— Ладно, — говорю я. — Собирай вещи.

Алла взвизгивает и целует меня в губы.

— Я знала, что ты выберешь нас… — шепчет она.

Я не поправляю. Никого я не выбирал — просто каждому определил место.

Разговор с Милой я уже составляю в голове. Объясню спокойно: Мише так ближе к корпусу, Алле безопаснее в гарнизоне, мне проще присматривать за обеими семьями. Всё разумно, по-человечески. Мила, конечно, подожмёт губы и пару дней будет греметь кастрюлями так, что слышно на веранде. Это я переживу: в Североморске она так гремела неделю, а потом сама принесла мне чай в кабинет.

Я зову Мишку. Он появляется в дверях с телефоном в руке.

— Собирай форму, учебники и всё, что нужно. Сегодня переезжаешь к нам. Пока на Гагарина красят и везут мебель, поживёшь в комнате Егора.

— А тётя Мила знает?

— Узнает, когда приедем.

Мишка убегает собираться, а Алла прижимается ко мне и шепчет в ухо:

— А если она вас не пустит?

— Пустит. Это мой дом. А Мила в нём жена, а не хозяйка.

Глава 4

Мила

— Милочка, вы только не волнуйтесь. Нам нужно обсудить один неприятный вопрос. Коллективно.

Ольга Викторовна выравнивает блокнот по краю стола и только после этого смотрит на меня. На ней новый кремовый костюм, а к лацкану приколота живая роза такого же цвета. Значит, цветы ей всё-таки подарили…

Все эти годы букеты к её дню рождения от имени Стаса заказывала я. В этом году не стала, а роза всё равно появилась.

По вторникам женсовет собирается в Доме офицеров, в комнате с портретом министра и старым фикусом, который три года назад осыпался до голых веток и чуть не отправился на помойку. Я его выходила и вернула на место, и теперь Ольга Викторовна сидит прямо под ним.

За длинным столом двенадцать женщин, перед каждой чашка из сервиза, который я выбила у тыла через Юрку. Обычно здесь звенят ложки и все перебивают друг друга, а сегодня к чаю никто не притрагивается. Повестка прежняя: летний лагерь, ремонт комнаты матери и ребёнка, одежда для семей контрактников. Вот только одиннадцать женщин знают о моём муже больше, чем я знала ещё вчера утром.

Я кладу ладонь на ежедневник, чтобы никто не заметил, какие холодные у меня пальцы.

— Какой вопрос, Ольга Викторовна?

— Поступило заявление от Аллы Николаевны Семёновой. Она хотела бы войти в состав женсовета как вдова офицера и мать кадета. Говорит, что давно мечтала приносить пользу гарнизону.

Конечно, четырнадцать лет мечтала, всё никак времени не находила между моим мужем и своим сыном.

— Командование рекомендует её поддержать. — Ольга Викторовна поправляет розу двумя пальцами, будто боится помять подарок. — А вам, Милочка, в связи с изменившимися обстоятельствами, возможно, стоит взять паузу. Председательство пока приняла бы я. Разумеется, временно.

Светка Воронина размешивает сахар, который давно растворился. Жена замполита с таким интересом разглядывает фикус, словно впервые видит комнатное растение. Молоденькая Лаптева краснеет до корней волос.

Никто не спрашивает, что за обстоятельства, и никто не удивляется заявлению Аллы: всё обсудили до моего прихода, может, за этим же столом и из моих чашек.

Мне хочется швырнуть ежедневник в эту розу, и челюсть сводит так, что отдаёт в виски. Но я знаю гарнизон: закричу, и к вечеру все будут обсуждать, как генеральша сошла с ума от ревности. Этого ждёт Ольга Викторовна — и этого ждёт Стас.

Поэтому я улыбаюсь.

— Конечно. Временно будет правильно.

Ольга Викторовна моргает: готовилась к скандалу, а получила согласие. Я открываю ежедневник на закладке и кладу перед ней обеими руками, как передают ключи новым жильцам.

— Принимайте. По лагерю не оплачены двенадцать путёвок, фонд ждёт письмо до пятницы. Марию Тихоновну в среду к семи нужно отвезти в областную на обследование. — Я поднимаюсь. — И ваш торт я отменила, Ольга Викторовна. Извините. Пятнадцать лет заказывала, а в этом году не смогла.

Она смотрит на ежедневник так, будто перед ней лежит граната. Листает страницы, исписанные мелким почерком: «не звонить после восьми, ребёнок засыпает», «напомнить про давление», «муж не знает».