Муж снимает фуражку, вешает китель на плечики, моет руки и проходит мимо меня, словно я часть обстановки. Наливает воду, пьёт мелкими глотками, потом садится за стол и кладёт перед собой ручку точно параллельно краю столешницы: так Стас начинает совещания.

— Сядь, Мила. Поговорим спокойно.

Я остаюсь стоять.

— Сколько?

— Что значит «сколько»?

— Сколько лет ты врёшь мне в лицо?

Он морщится, будто у него заболел зуб.

— Я не врал. Я не рассказывал. Это разные вещи.

— Красиво. Так и в суде скажешь: не врал, уважаемый суд, просто не рассказывал. Сколько лет, Стас?

— Четырнадцать. Почти. С тех пор как Семёна не стало. Алла осталась одна, ей было плохо. Я обещал присмотреть, если что случится. Так вышло.

Я считаю. Гарнизоны научили меня считать дни до отпуска, деньги до получки и недели до переезда, но сейчас календарь не нужен. Мише тринадцать. Семёнов погиб, когда ребёнку было три недели. Я сама укачивала этот свёрток, пока Алла лежала лицом к стене и выла в подушку.

Пальцы сжимаются на спинке стула.

— Миша родился, когда Семён был ещё жив.

Стас молчит и даже не пытается придумать объяснение.

— Ты спал с женой лучшего друга. А потом рыбачил с ним, пил за одним столом, нёс его гроб. А в церкви держал на руках собственного ребёнка, пока я стояла рядом со свечкой!

— Не начинай.

— Отвечай!

— Семёна это уже не касается. Он своё отслужил. Земля ему пухом.

Я смотрю на Стаса и не узнаю его. Земля ему пухом… Вот и вся твоя совесть, генерал.

— Четырнадцать лет подряд так выходило?

Стас начинает постукивать пальцем по столу.

— Я не собираюсь оправдываться. Хочу, чтобы ты поняла, как мы будем жить дальше. Слушай внимательно. — Он говорит по порядку, словно зачитывает приказ. — Через месяц кадровая комиссия, в Москве смотрят мою кандидатуру на замкомандующего округом. Генерал с публичным разводом назначение не получит, поэтому никакого развода сейчас не будет. На людях всё останется как раньше: ты моя жена, председатель женсовета, ездишь со мной на приёмы и улыбаешься. Алла никуда не денется, она мать моего сына.

— А я кто?

Стас смотрит прямо, без стыда и без сомнений.

— С тобой у меня порядок, Мила. С Аллой жизнь. Не смешивай одно с другим.

Двадцать четыре года уместились в одно слово — порядок.

— Мишу я буду видеть открыто, — продолжает он, — а после назначения займусь документами и фамилией. И Егор поступает в академию с моей рекомендацией. Без неё, сама понимаешь, вопрос останется открытым.

Условие, давление, угроза будущему сына. Двадцать лет я не работала юристом, но прежние слова возвращаются сами и встают на нужные места.

— А если я подам на развод?

Стас смотрит на меня с жалостью, как на неразумного ребёнка.

— Подавай. Куда ты пойдёшь? Тебе сорок шесть, ты двадцать лет не работала. Карта привязана к моему счёту, машина служебная, практику ты похоронила на Камчатке.

— Дом принадлежит мне.

— По бумагам. А по жизни он мой. Я покупал, я строил. Если понадобится, ты мне его подаришь. Ручку я тебе сам подам, как всегда.

Я подписывала всё, что он подавал, иногда читая только заголовок и последнюю страницу, потому что доверяла мужу и знала: он не обманет. Бывший адвокат во мне должен был понимать, что доверие не имеет юридической силы, но жена возмущалась самой мыслью проверять Стаса, и до сегодняшнего дня жена побеждала.

Я смотрю на его руки. Когда-то он перенёс меня на них через разлившийся ручей и смеялся, что я лёгкая, как парашют. Сегодня эти же пальцы сжимали мой локоть на плацу, и локоть до сих пор ноет.

— Ты понимаешь, что сейчас сказал?

— Я сказал как есть. Ты умная баба, Мила. Не делай глупостей.

Стас встаёт и кладёт ладонь мне на плечо, и моё тело по старой привычке узнаёт его тепло. В этом самое страшное: я уже знаю, кто он, а тело ещё помнит мужа, которому верила.

— Поплачь, если надо. Выспись. А утром погладь мне рубашку, и будем жить как жили.

Он целует меня в лоб, как покойницу, и уходит в спальню. Через десять минут оттуда доносится храп.

На столе остались крошки. Я сметаю их ладонью в другую ладонь, как делала каждый вечер, и замираю с полной горстью. Поплачь. Погладь рубашку. В груди медленно поднимается горячее, как тесто на батарее, и это не слёзы.

Я высыпаю крошки в раковину и иду в гладильную комнату. На вешалке ждёт парадная рубашка на завтра, белая, свежая, без единой складки. Я снимаю её, сминаю обеими руками и бросаю в корзину с грязным бельём.

Пусть генерал погладит себе сам! Ладони горят, будто я ударила его по лицу.

Телефон на холодильнике пищит: «Завтра ДР Ольги Викторовны. Торт „Муравейник“, кремовые розы, открытка от Стаса». А сегодня Ольга Викторовна первой поздравила их под снимком. Пятнадцать лет я поздравляю её от имени мужа, помню её любимые цветы и пишу слова, за которые она благодарит Стаса. И всё это время она знала…