Пролог

Мила

— Папа!

Голос Миши я узнаю сразу, даже среди сотни одинаковых фуражек, и улыбаюсь. Это мой крестник: с тех пор как научился говорить, он вот так же звонко кричит мне с порога «тёть Мил!».

Только сейчас он кричит не мне. Миша срывается с места и бежит через весь плац, не слыша окрика командира, фуражка съезжает ему на затылок. Он проносится мимо строя, мимо трибуны, мимо меня и с разбегу врезается в моего мужа, генерала Дронова. Стас ловит его одной рукой и прижимает к себе.

Так легко ловят только своего ребёнка.

Улыбка ещё держится, щёки уже сводит, а в голове стучит догадка, в которую невозможно поверить. Из-под форменного воротника у Миши выбилась цепочка. Стас привычно расправляет перекрутившееся звено и заправляет крестик обратно, а мальчик запрокидывает голову и терпеливо ждёт, будто ему поправляют крестик так уже не в первый раз.

Этот крестик выбирала я. Полчаса перебирала их у церковной лавки, пока не нашла гладкий, без единого острого края, и продавщица ещё засмеялась тогда: «Выбираете, как для родного».

— Миша, солнце… ты перепутал, — говорю я ласково, а сама стою как вкопанная.

Он поворачивается ко мне, лицо горит после бега, глаза сияют.

— Не, тёть Мил. Папа сказал, сегодня уже можно.

Я жду, что муж сейчас рассмеётся и скажет: «Миш, ты чего? Я дядя Стас». А он молчит…

За спиной Миши уже стоит Алла, его мать, вдова лучшего друга моего мужа. По-хозяйски одёргивает на сыне китель и поднимает на меня глаза, спокойные, сытые.

— Не порти мальчику праздник, Мил, — говорит она негромко.

Вокруг становится тихо. Офицерские жёны, которым я столько лет пекла пироги к праздникам, вдруг очень внимательно разглядывают свои туфли.

Господи… Да тут же все в курсе.

Двадцать четыре года я писала Стасу речи, гладила рубашки и на всех фотографиях стояла справа, чуть позади его плеча. Тыл — удобный и бесплатный.

А муж смотрит на меня поверх Мишиной фуражки спокойно, почти ласково, и чуть заметно качает головой: не сейчас, Мила. Он уже всё за меня решил. Вечером я поплачу в ванной под шум воды, утром поглажу ему рубашку и встану на своё место. Справа и чуть позади.

Нет, дорогой. Ты кое-что забыл.

Ты забыл, кем я была до тебя. Теперь придётся вспомнить.

Глава 1

Мила

За четыре часа до того, как Миша назовёт моего мужа папой, я глажу Стасу парадную рубашку. С вечера, а утром ещё раз прохожусь утюгом по воротнику и манжетам: Стас чувствует малейшую складку кожей. Я гладила ему рубашки в Североморске на табуретке, на Камчатке при свечке и ни разу не думала, куда он уходил в них от меня.

— Мил, где мой ремень? — кричит Стас из спальни.

— На спинке стула, где ты его вчера бросил.

— Ты моё золото!

Он выходит в коридор, большой, широкоплечий, с мокрыми после душа висками, и целует меня в макушку. От него пахнет пеной для бритья, которую я покупаю третий год, потому что от остальных у него краснеет кожа.

Сегодня выпуск у Егора, наш сын заканчивает кадетский корпус. Я пеку пирожки с мясом для него и ребят из взвода, а в отдельную коробку с синей лентой кладу кекс с изюмом для Миши, моего крестника. Ему тринадцать, он первый год учится в том же корпусе. Алла растила его одна после гибели мужа, лучшего друга Стаса. Тогда я неделю жила у неё, кормила её с ложки и ночами укачивала новорождённого Мишу, а потом сама выбрала ему на крестины маленький серебряный крестик.

— Ты что, и Семёнову печёшь? — Стас утаскивает горячий пирожок.

— Мишке. Пусть знает, что его тоже ждут.

Он смотрит на меня дольше обычного, потом улыбается:

— Хорошая ты баба, Милка.

Я шлёпаю его полотенцем по руке. Столько лет вместе, а мне всё ещё приятно. Наверное, любовь и состоит из таких мелочей: знакомого запаха, поцелуя в макушку, вовремя поданного ремня.

Пока он бреется, я открываю ежедневник. Сегодня там корзина фруктов Карповой после операции, открытка Лаптевым к крестинам дочки и звонок Зуевым насчёт машины на девятый день. Всё от имени генерала. Стас подписывает мои открытки, не читая, а потом весь гарнизон говорит, какой у них душевный генерал.

В нагрудном кармане его кителя лежит речь для выпускников. Я писала её до двух ночи, а Стас прочитал один раз и сказал: «Годится, Милка». Это высшая похвала, и я её храню.

На плацу ветер треплет флаги. Я стою в первом ряду, потому что жене генерала положено стоять там, где её видно. Егор в третьей шеренге, четвёртый слева, и верхняя пуговица на кителе у него застёгнута. С седьмого класса он забывает именно её, а я проверяю даже с другого конца плаца.

— Ваш? — спрашивает мужчина рядом.

Высокий, седина ёжиком, над левой бровью белый шрам. Из всех мужчин вокруг он один в гражданском пиджаке, но почему-то выглядит военнее многих.

— Мой. Дронов, третья шеренга.