Успевает Шергин: он просто кладёт тяжёлую ладонь Егору на плечо, и тот замирает.

— Курсант Дронов, Лёшка вас у машины ищет. Вы ему фото с аттестатом обещали. Пойдёмте, я провожу.

Егор смотрит на меня, я едва заметно киваю, и Шергин уводит его, закрывая плечом от чужих глаз.

Через минуту Шергин возвращается один. Я шагаю к машине, цепляюсь туфлей за бордюр, и горячая ладонь подхватывает меня под локоть, ждёт, пока я выпрямлюсь, и сразу исчезает. На коже ещё болит след от пальцев мужа, а мне вдруг хочется вернуть эту чужую руку и опереться на неё всем весом. Щёки вспыхивают: мой муж в двух шагах обнимает чужого ребёнка, а я цепляюсь за первого попавшегося мужчину.

— Спасибо. Я в порядке.

— Нет, — спокойно отвечает Шергин. — Но объяснять вы мне ничего не обязаны. Сын у машины. Идите к нему, здесь вам больше делать нечего.

Но сначала я разворачиваюсь и протягиваю Мише коробку с кексом.

— Это тебе, Мишенька. С праздником.

— Спасибо, тёть Мил! — Он прижимает её к груди.

Хороший мальчик… Ему просто сказали, что сегодня уже можно быть счастливым.

— Вот видишь, — с одобрением говорит Стас вполголоса. — Умеешь же, когда хочешь.

Я иду к машине не быстро и не медленно, как уходят с поминок, где нельзя показать, что тебе хуже всех. Этому гарнизоны научили меня лучше всего.

Егор сидит на заднем сиденье и смотрит в окно. Я завожу двигатель, но он молча протягивает мне телефон через спинку кресла.

— Мам, это официальный канал корпуса. Не сплетни.

На экране фотография, сделанная несколько минут назад. Стас стоит в центре, ладонь лежит на плече Миши. Алла рядом, её красный шарфик касается генеральского рукава. Меня в кадре нет.

Подпись к снимку: «Генерал Дронов с сыном на торжественном выпуске».

Под постом уже десятки комментариев...

Первой поздравила Ольга Викторовна: «Наконец-то вся семья в сборе!»

Глава 2

Мила

Всю дорогу до дома Егор сжимает телефон на колене, будто боится, что тот снова вспыхнет. Я вижу в зеркале только коротко стриженный затылок и уши, красные от ветра. Или не от ветра.

— А пацаны знали, — говорит он в стекло. — Мишку с сентября «генеральским» зовут. Я думал, это потому, что ты его опекаешь. Ржал ещё. Дебил.

— Не говори так о себе.

— А как говорить, мам? — Егор резко поворачивается, и картонная обложка аттестата выгибается у него в пальцах. — Если весь корпус в курсе, что у моего отца второй сын, а я один хожу и ничего не вижу?! Ты-то хоть знала? Только честно.

Врать сыну я так и не научилась, поэтому говорю как есть:

— Нет, Егор. Не знала.

— Значит, мы с тобой одинаковые. Слепые.

Последние слова он выплёвывает и сам пугается. Я вижу это по дрогнувшему рту, но Егор не извиняется, снова отворачивается к окну и молчит до самого дома. Я не сержусь: он ударил туда, где больнее всего, потому что сам сейчас не знает, куда деть свою боль.

Наш дом стоит за штабом, двухэтажный, кирпичный, с верандой, которую Стас обшивал сам во время отпуска. Шесть лет назад мы наконец купили своё жильё после бесконечных служебных квартир. Я тогда плакала посреди пустой гостиной, а муж обнимал меня сзади и говорил:

— Всё, Милка. Отбегались.

Егор взлетает на крыльцо и хлопает дверью так, что звякает стекло. Пакет с пирожками остаётся на заднем сиденье. Утром я пекла их для праздника, а теперь даже запах остывшего мяса вызывает тошноту.

На холодильнике висят магниты из каждого гарнизона: северный олень, вулкан, белая чайка. Олень появился, когда Егору исполнилось пять. Стас тогда уехал на полигон на три дня, а я мыла полы в общежитии и считала часы до его возвращения.

Сколько раз словом «полигон» называлась Алла?

Я сажусь на табуретку у холодильника. На плацу меня держали сын, чужие глаза и чужая ладонь под локтем, которую кожа почему-то помнит до сих пор. Здесь можно не стоять.

Миша родился в марте, а через месяц мы поехали на крестины. Стас всю дорогу молчал, и я думала, что ему тяжело после гибели друга. В церкви он держал младенца так бережно, что у меня сжималось сердце от жалости. Бедный, думала я, потерял друга, теперь заботится о его осиротевшем сыне.

Не осиротевшем… Своём.

Я стояла рядом со свечкой, купила крестик, потому что у Аллы не было денег, а потом стирала крестильную рубашку и штопала на ней кружево, чтобы сохранить Мише на память.

Наверху Егор включает музыку, и бокалы в серванте едва слышно звенят. Я не иду к сыну: сейчас он не откроет дверь. Ему нужно выругаться, ударить кулаком в подушку, может быть, заплакать там, где никто не увидит. Я оставляю на лестнице стакан воды и возвращаюсь на кухню.

Стас приезжает в десятом часу. Я слышу, как по крыльцу проходят знакомые тяжёлые шаги и ключ поворачивается в замке, как поворачивался тысячи раз.