— А рядом мой. Шергин, Лёшка. Говорит, ваш Егор даёт ему списывать тактику.

— Это на него похоже. Отказать не умеет.

— В вас пошёл?

Я не успеваю понять, комплимент это или упрёк, потому что оркестр бьёт марш.

Стас на трибуне, в парадной форме, с наградами, и я смотрю на него с привычной гордостью. Брошенная практика, чужие города, полярные ночи… Всё было не зря. Вот он, мой генерал. Справа у ворот мне машет Алла в красном шарфике, и я машу в ответ.

Посреди построения кадет во второй шеренге начинает оседать, и пока начальник корпуса ищет медика, Стас уже внизу и подхватывает мальчишку, не давая упасть лицом на асфальт.

— Прохоров, смотреть на меня. Дышим носом. Ремень ослабить. Воды!

Через минуту Стас снова на трибуне, и ни одна складка на кителе не сбилась. Он помнит этого Прохорова по имени, он помнит их всех. На Камчатке он вытащил двух срочников из горящего тягача, и на кисти у него с тех пор шрам от ожога. За такое солдаты носят командиров на руках.

Потом он читает мою речь, про то, что погоны тяжелее лежат на плечах матерей, чем на плечах сыновей, и плац затихает.

— Вот это слово, Станислав Андреевич! — Начальник корпуса жмёт ему руку. — Сами писали?

— А кто же ещё. — Стас улыбается.

Я тоже улыбаюсь. Пусть… Главное, чтобы мальчишки запомнили.

Строй распускают. Егор идёт ко мне, улыбаясь до ушей, а я уже достаю пирожки, чтобы вручить сыну при всех.

— Папа!

Я узнаю Мишин голос раньше, чем вижу его, и рука сама тянется к коробке с кексом. Миша проносится мимо Егора, мимо меня, прямо к Стасу и с разбегу утыкается ему в живот. Стас ловит его одной рукой, привычно, не глядя, и двумя пальцами заправляет под воротник выбившуюся цепочку, словно делал это сотни раз. Тот самый крестик, который выбирала я.

Ручки пакета впиваются в пальцы.

— Миша, солнце, ты перепутал… Это дядя Стас.

— Не, тёть Мил. — Крестник смотрит на меня, сияя. — Папа сказал, что сегодня уже можно. Сказал, вы взрослые и всё поймёте.

Стас не моргает, смотрит спокойно и чуть устало, как на подчинённого, который не вовремя полез с вопросом.

Алла подходит неторопливо, кладёт ладонь сыну на плечо, а второй касается рукава генеральского кителя. В её пальцах белые парадные перчатки Стаса, которые утром я сама положила ему в карман.

— Не порти мальчику праздник, Мил, — мягко говорит она. — Так даже лучше, правда? Сколько можно было прятаться.

— Товарищ генерал, для стенда! — К нам пробирается фотограф. — Семейное, пока свет хороший!

Я по привычке шагаю к мужу, на своё место справа. Но оно уже занято. Стас кладёт руку Мише на плечо, Алла придвигается так близко, что её шарфик касается его наград, и фотограф растерянно опускает камеру.

— Снимайте, — говорит Стас.

— Мила Сергеевна, буквально шаг влево, — бормочет фотограф, не поднимая глаз. — Вас потом отдельно сделаем.

Я отступаю, и щёлкает затвор: раз, другой, третий. На глазах у всего корпуса мой муж фотографируется с другой семьёй. Начальник корпуса смотрит на меня, двое из комиссии тоже. Родители, которым я час назад раздавала программки, затихают один за другим, и какая-то мама рядом прикрывает рот ладонью.

Я смотрю на Мишу. Упрямый подбородок, родинка под левым глазом, манера щуриться, склонив голову набок. Я с пелёнок видела это лицо и ни разу — ни разу! — не подумала, что точно так же щурится свекровь над кроссвордом и Стас, когда целится на стрельбах.

Я зачем-то перевязываю бант на коробке с кексом. Туже, ещё туже, пока синяя лента не врезается в палец.

— Стас… объясни.

Он наклоняется ко мне, будто хочет поцеловать в щёку, и я чувствую знакомую пену для бритья у виска. Ещё утром эта близость была моей.

— Не здесь, Мила. Держи лицо. Комиссия.

— Какая, к чёрту, комиссия?! Сколько времени Миша ждал, когда ты разрешишь ему называть тебя папой?

— Тише. — Его пальцы смыкаются у меня на локте почти до боли, и со стороны это выглядит как нежность. — Дома поговорим.

— Значит, домой ты всё-таки придёшь?

— Ничего не изменится. Ты моя жена, живёшь в моём доме, ездишь со мной на приёмы. А им хватит того, что есть. Поняла?

Я оглядываюсь. Ольга Викторовна, с которой мы полжизни ведём женсовет, Светка Воронина, которой я на прошлой неделе собирала деньги на операцию матери, жена замполита в сером шёлковом платке. Все отводят глаза. Ольга Викторовна вдруг очень внимательно рассматривает застёжку своей сумки.

Они не удивлены. Знали, сволочи… Все до одной!

— Мам?

Егор стоит в двух шагах, аттестат в руке, фуражка набекрень, лицо белое, как подворотничок.

— Что это сейчас было? Пап?

— Дома поговорим, курсант. — Стас даже не поворачивает головы.

Егор делает шаг вперёд. Я знаю этот шаг: так он шёл в седьмом классе на мальчишку, который назвал меня генеральской подстилкой. Сейчас он бросится на отца при комиссии, и это будет конец его академии. А у меня в руках дурацкий пакет с пирожками.