Я удаляю напоминание, отменяю торт и снимаю бронь на розы. Девушка из кондитерской переспрашивает дважды: генеральша никогда ничего не отменяет.

Потом иду в кладовку под лестницей. На верхней полке стоит коробка, которую я возила из гарнизона в гарнизон и ни разу не открывала. Внутри мои конспекты, старые кодексы, диплом с отличием и красная корочка недействительного адвокатского удостоверения. Законы за эти годы изменились, и с этой корочкой завтра в суд не войдёшь.

Но с фотографии смотрит девушка двадцати двух лет, зло и прямо. На втором месяце практики она выиграла дело против военкомата и не боялась ни полковников, ни печатей, ни длинных коридоров с табличками.

Я почти забыла, что была ею…

Под дипломом лежит моя копия договора на дом, сложенная вчетверо. Я разглаживаю её на кухонном столе и на обороте старого конверта записываю три дела на утро: найти номер Валерки Гусева, восстановить доступ к юридической базе, узнать, какие счета открыты на моё имя. Почерк сначала дрожит, потом выравнивается.

Утра я не жду. Открываю ноутбук и захожу в реестр, на этот раз не по делам женсовета: заказываю выписку на дом, сохраняю фотографию договора в облако и меняю пароль на почте. Потом фотографирую банковские карты и последние уведомления по счёту. Пока Стас храпит наверху, всё это ещё можно спасти.

Телефон вибрирует в кармане халата. Одиннадцатый час, на экране «Галина Петровна».

— Мила. — Голос у неё бодрый и деловой, словно она звонит договориться о рассаде. — Стасик мне всё рассказал. Ты только не дури, слышишь? Не руби сгоряча.

— Вы знали?!

Свекровь вздыхает так, как вздыхают над глупой невесткой.

— А как же. Аллочка мне внука родила. А ты таблетки по вторникам возишь и думаешь, что ты тут хозяйка?

Глава 3

Стас

Порядок я люблю больше, чем водку, рыбалку и баб, вместе взятых.

Поэтому пустые плечики в гладильной замечаю сразу. Сколько я женат, парадная рубашка каждое утро висела там, белая, наглаженная, воротник стойкой. Сегодня её нет: нахожу в корзине с грязным бельём, скомканную, хотя вчера Мила выгладила на ней каждую складку.

Ну-ну… Показательное выступление, мать его!

Я надеваю повседневную и спускаюсь. Мила стоит у плиты и варит кофе — в одной турке, на одну чашку. Плечи развёрнуты, на ней не халат, а строгая блузка, будто собралась на службу. Не плачет, не задаёт вопросов, даже не смотрит в мою сторону.

— Доброе утро.

— Доброе.

Голос спокойный, значит, за ночь переболела и начала думать. Мила всегда умела думать, когда переставала слушать обиду. За это я её и ценю.

— Завтракать не буду. В штаб надо.

— Как скажешь.

Ни упрёка, ни просьбы остаться. Порядок возвращается быстрее, чем я ожидал.

Вчера я видел, как она шагнула к нам перед фотографией. Мог подвинуться, поставить Милу с другой стороны, а потом объясняться ещё месяц. Вместо этого велел снимать. Иногда лучше один раз отрезать, чем бесконечно тянуть. Она жена военного, должна понимать такие вещи.

Телефон звонит, когда я выхожу за калитку. Дежурный по части говорит быстро, почти срываясь:

— Товарищ генерал, на полигоне возгорание! Сухая трава, огонь идёт к складу ГСМ, ветер в нашу сторону!

Я останавливаюсь и закрываю глаза: так проще видеть местность.

— Пожарный расчёт части к складу. Вторую машину вызывай из города, не жди подтверждения. Первую роту на опашку между лесом и огнём. Топливозаправщики немедленно за дорогу. Доклад каждые десять минут.

— Есть!

У дежурного сразу меняется голос. Они все такие: пока никто не поставил задачу, мечутся, но стоит им получить приказ, и каждый тут же вспоминает своё место.

Через сорок минут огонь сбит, склад цел, люди целы. Я принимаю последний доклад, так и не отойдя от калитки, и чувствую знакомое спокойствие. Именно за это меня и держат: не за парадный китель и не за умение сидеть на совещаниях, а за то, что я в любую минуту знаю, кого и куда поставить. С людьми всё просто, если не давать им слишком много выбора.

Вчерашняя речь, кстати, всех порвала. Начальник корпуса уже просил текст для газеты. Мила там кое-что подправила, она любит возиться со словами, но произнёс их я. Люди запомнили мой голос.

В штаб я, конечно, не еду. Сажусь в машину и говорю водителю:

— На Лесную.

Витька кивает: третий год со мной, лишних вопросов не задаёт. Понятливых людей надо беречь.

У Аллы двушка с видом на сосны. Я сам выбрал дом, нашёл бригаду, проверил ремонт. Здесь широкий диван, большой телевизор и ничего лишнего: никаких салфеток, фиалок и фотографий из каждого гарнизона.

Алла открывает дверь в вишнёвом халате, тёплая со сна, привстаёт на цыпочки и целует меня в шею.

— Ты рано.

— Соскучился.

Это правда. Здесь меня не встречают молчанием, в котором нужно искать обвинение. Я прихожу, и мне рады.

— Миша ещё в корпусе?

— Ночевал там, у них после праздника был поздний отбой. Но Юра обещал заехать на кофе. Ты не против?