— Милочка, зачем же так сразу…

— Мила Сергеевна, а мне теперь куда? — раздаётся с дальнего конца стола.

Мария Тихоновна, вдова прапорщика Кузина, поднимается, опираясь на палочку. Ей восемьдесят один, и заседаний она не пропускает, потому что дома одна.

— Вы меня в среду сами повезёте? — спрашивает она Ольгу Викторовну. — К семи утра? Вы ж до одиннадцати спите, это все знают.

Кто-то не удерживается и фыркает, а Лаптева встаёт, задев стул.

— Я против паузы. Мила Сергеевна привезла мне коляску и нашла педиатра, когда у Сонечки температура была. Я в этом гарнизоне тогда ни одного человека не знала.

— И я против, — говорит тихая жена начальника связи. — Она моего Вовку в лагерь устроила, пока муж в госпитале лежал. При чём тут её семейная жизнь?

Ольга Викторовна краснеет пятнами, и я забираю ежедневник со стола.

— Тогда голосуем. За приём Семёновой и за мою паузу. Я не голосую, вопрос касается меня. Кто за?

Поднимаются две руки, Ольги Викторовны и жены замполита. Светка Воронина дёргает ладонью, но оставляет её на столе.

— Кто против?

Восемь рук.

— А заявление… — Мария Тихоновна стучит палочкой. — В фикус закопайте. Он у Милы Сергеевны живучий, и не такое переварит.

Лаптева прыскает в ладонь, за ней жена связиста, и через секунду смеётся полстола. Я возвращаюсь на председательское место и открываю повестку. Руки под столом приходится зажать коленями, но голос не дрожит: этому меня научил Стас, командир не показывает, что ему страшно.

После заседания я несу к машине коробку с зимними комбинезонами, и у крыльца её просто забирают из моих рук.

— Где машина?

Шергин, снова в гражданском, с закатанными рукавами, и на предплечье у него выцветшая татуировка — парашют и несколько цифр.

— Я сама донесу.

— Донесёте, — соглашается он и идёт к стоянке. — В следующий раз.

Коробку он ставит в багажник и только потом поворачивается ко мне.

— Егор утром пришёл в корпус за документами и подрался с сыном вашего замполита. Тот при свидетелях назвал вас брошенкой, а Егора запасным сыном. Ваш ответил одним ударом. Нос сломан.

— Его отчислят?

— Нет. Я поговорил с начальником корпуса как отец кадета и как свидетель вчерашней сцены. Оскорбление матери тоже нарушение дисциплины, так что оба до обеда моют полы в казарме. Через час я его привезу.

— Спасибо. Я не знаю, как…

— Не надо. Но с сыном поговорите.

— Мы говорим.

— Нет. Он вчера просил моего Лёшку, если что, вам не рассказывать: у мамы и без него проблем хватает. Вы оба делаете вид, что справляетесь, а потом он ломает носы, потому что злость деть некуда.

Мне хочется ответить, что он знает нас второй день, но речь не обо мне, а о моём сыне.

— Вы всегда такой тактичный?

— Обычно хуже. Сегодня стараюсь.

Он вкладывает мне в ладонь визитку. Пальцы у него тёплые, шершавые, с жёсткой мозолью на указательном.

«Шергин Константин Сергеевич. Военный прокурор гарнизона».

— Прокурор?!

— С понедельника. Если в корпусе или в штабе попробуют давить на вас через Егора, звоните. Это уже моя работа. — И он уходит к машине, не дожидаясь ответа.

Егор приезжает мокрый и злой, прячет сбитые руки в карманы и молча поднимается к себе. Я иду следом и сажусь на край его кровати.

— Мне очень больно, Егорка. Я не знаю, как будет дальше, но разберусь. И тебе больше не нужно делать вид, что ты в порядке ради меня.

Он долго смотрит в потолок, потом поворачивается и утыкается лбом мне в бедро, как в пять лет. Я глажу его по колючему затылку, пока он не начинает дышать спокойнее.

Мама звонит из Саратова, когда я спускаюсь на кухню, хотя обычно звонит только по воскресеньям.

— Мне Галина Петровна звонила, — говорит она вместо «здравствуй» тем голосом, каким в детстве отчитывала меня за порванные колготки. — Говорит, ты мужу рубашку в грязное бельё швырнула и сына против отца настраиваешь. Ты хоть понимаешь, кого теряешь?

— Мам, у него сын от Аллы… Тринадцать лет!

— А ты где была тринадцать лет, дура? Сама прозевала, сама теперь и улыбайся. — Она вздыхает в трубку длинно, со свистом. — Я всему подъезду столько лет рассказываю, что у меня дочь генеральша. Мне что теперь говорить?

— Правду, мам.

— Правду она будет мне рассказывать! Умная жена делает вид, что не видит, и муж к ней сам возвращается. Вернёшься к мужу — тогда и поговорим.

Она кладёт трубку первой. Мне сорок шесть, а мамин голос всё так же умеет сделать меня маленькой и виноватой, будто это я сама порвала себе жизнь, как те колготки.

Вечером Стас приходит не один. Из прихожей доносится его голос: «Разувайся. Тут всё своё», и на коврик шлёпаются детские кроссовки.

В дверях стоит Миша с рюкзаком и большой спортивной сумкой, а за ним Стас с пакетом, из которого торчит новая зубная щётка.