Мельников первым идёт к машине, за ним замполит. Стас ещё несколько секунд стоит у калитки с кителем в руках, потом резко разворачивается, и последней трогается машина с Аллой: красный шарфик мелькает в окне, как флажок на финише.

Я запираю дверь, дважды проверяю новый замок и только потом сползаю по ней на коврик: ноги отказывают теперь, когда смотреть уже некому. Пальцы всё ещё пахнут его пеной для бритья, въевшейся, пока я собирала вещи.

Через четверть часа в калитку снова звонят, коротко, почти виновато. Под фонарём стоит Юрка, один, в расстёгнутом кителе, держится за прутья, и по тому, как его ведёт, понятно: на банкете он не только слушал тосты.

— Мил, ты прости. Я не за Стаса пришёл. За себя. Ты Мишку только не гони, он не виноват.

— Я его не гоню. Я вернула ребёнка матери. Иди домой, Юра, тебя Ира ждёт.

— Ира… — Он смеётся тем же нехорошим смехом, что у машины, прижимается лбом к холодному железу и долго молчит. — Стас думает, что Мишка его сын.

У меня немеют пальцы.

— Думает?!

Юрка поднимает голову, и в свете фонаря его лицо кажется старше лет на десять.

— Миша не сын Стаса, Мил. Он мой!