– Я люблю тебя, – шепчу, поворачиваясь боком, чтобы обвить руками его шею и подтянуться еще чуточку ближе. – Я так тебя люблю… Так люблю… Так сильно… – сюсюкаю я тоже как ребенок, который еще не научился нормально говорить.
Егор снова ржет, а я высовываю язык и облизываю его лицо.
Сама не знаю, что со мной. Не помню, чтобы раньше так размазывало. Хочется вобрать его в себя целиком. А если это все же невозможно, самой растечься какой-то непонятной субстанцией и облепить его со всех сторон.
До куннилингуса доходит только в кухне, когда я с мамиными подсказками по телефону замешиваю тесто на блины. Не успев включить плиту, воплю, разложенная на обеденном столе, уже от удовольствия. Срываю, блин, связки. Слишком резко дергаюсь, мечась под языком Нечаева. В теле то что-то клинит, то как будто бы трещит и рвется. Ощущения такие сильные, что кажется, еще немного и просто умру.
Но настоящий апокалипсис случается после первого оргазма, стоившего мне частички души, когда Егор подтягивает меня к краю и проскальзывает в мое сверхчувствительное лоно членом.
Взмахиваю руками, пытаясь ухватиться за стол, и тем самым сношу емкость с тестом на пол.
– Блядь, – матерится Егор и смеется, наращивая частоту проникновения.
Сам стол…
Со столом от бешенных толчков тоже неладное происходит. Это, конечно, не кровать, которую мы сломали в первую же неделю брака, что-то итальянское, но скрипит он так, будто тоже долго не протянет. Пропахав вместе с нами полкухни, с жутким стуком долбит стену, алчно откалывая куски, блин, прекрасной мозаики.
Из меня брызжет. И это уже не слезы. Гораздо ниже. Там, где врезаются наши тела. Брызжет, словно горячее масло, ошпаривая нам с Нечаевым животы. Он замирает. Ошеломлено смотрит.
Что это?
Почти сразу понимает и бросается продолжать. А меня уже кидает в припадке, похожем на эпилепсию. Его руки, сковывая мне запястья и прижимая их к моим же бедрам, жестко тянут меня навстречу агонистическим толчкам.
Он крипово стонет и кончает в меня.
Блины тогда заколачивали еще раз. Получились резиновыми. Впрочем, они у меня и сейчас такие, сколько бы рецептов ни перепробовала. К счастью, Нечаев был кем угодно, но точно не самоубийцей, чтобы мне об этом сообщать. Съел все до последнего.
Улыбка пропадает, когда понимаю, сколько бы сейчас отдала, чтобы всего на пару минут вернуться в то трешовое утро.
– Вообще долбанулась?! – выпаливаю, проваливаясь в настоящий шок. – Вот же позорище… – ругаясь, безжалостно кусаю изнутри щеку. Но тут же нахожу себе оправдание: – Просто не та чакра открылась.
Когда во рту появляется вкус крови, так резко выпрямляюсь, что пространство плывет. Но я не даю себе ни секунды. Сохраняю темп весь следующий час, забивая его бытовыми делами под завязку: убираюсь, принимаю душ, завтракаю, выпытываю у пани Беаты рецепт росула и, конечно же, навожу красоту.
Егор Нечаев: Платон спрашивает, когда ты будешь.
Нейтральное сообщение, а мне будто совок жара в грудь кинули. Все обжигает.
Вот почему не стоило его вспоминать. Ни ночью, ни утром. Никогда.
Агния Нечаева: Доброе утро! После десяти. Вы ведь не раньше с тренировки вернетесь?
Сижу за туалетным столиком и нервно отбиваю ногой дурацкий ритм, пока резко себя не одергиваю. Сохранять неподвижность невыносимо сложно. По одеревеневшему телу сначала мелкая дрожь проходит, а потом и полноценная судорога. Желудок скручивает, словно брошенного в крутой кипяток кальмара, а низ живота режет спазмами.
Егор Нечаев: Доброе. В десять тридцать закончим. Можем тебя забрать.
Из раскалившегося солнечного сплетения во все стороны рубят термоядерные лучи.
Агния Нечаева: Нет, я сама. Надо еще на рынок заехать и в ПВЗ.
Клянусь больше не представлять Нечаева. Ни во время мастурбации, ни во время секса.
Это кринжово и унизительно.
Да, ощущения, скорее всего, притупятся. Путь до оргазма вырастет вдвое. Но так будет лучше. Правильно.
Егор Нечаев: Ок.
Егор Нечаев: Какой у Платона сейчас точный рост? Надо панцирь и шорты обновлять. YTH XL уже мал, смотрю юниорку.
Агния Нечаева: 130. Компрессионку тоже пора менять. Штаны выше щиколоток.
Егор Нечаев: Да, тоже заметил. Закажу.
Переворачиваю телефон экраном вниз и обмахиваю ежедневником пылающие щеки. Чуть погодя, спохватившись, снова хватаю мобильный и строчу еще одно сообщение.
Агния Нечаева: Передай сыну, что я люблю его и очень-очень соскучилась.
Сердцебиение устремляется до показателей, которых не было даже на финише сегодняшней десятки. Это похоже на гребаную паничку, которая парализует тело целиком, подчиняя каждую клетку.
Но почему? Почему так?
Егор Нечаев: Передал. Он тоже.
И мое сердце сдувается, словно его на какой-то штырь насадили, и замедляет ход.
Откуда эти реакции?
Думать некогда. Оживает дверной звонок.
Искусно разгоняя воодушевление, спешу в прихожую.
Я ведь рада. Я очень рада.
___________
Догребли до знакомства с Игорем)) уже в следующей главе)