Но младшенькому хоть бы что. Если уж прицепился, то как банный лист. Не отдерешь. Радует только, что он перестал снимать свои допросы на камеру. Старый компромат, впрочем, до сих пор хранит. В его чертовом архиве есть и наши с Егором эпические скандалы, и пьяные откровения, и совершенно неприличные, граничащие с порнографией поцелуи.
Понимая, что краснею, спешу склониться над кастрюлей, в которой, к слову, ничего и не происходит. Пара пузырей лениво пробивается сквозь слой золотистого жира – вот и все.
– Это из-за свадьбы?
Сначала фыркаю:
– Какой еще свадьбы?
Потом задыхаюсь.
Нечаев выбрал дату торжества? Где это произойдет? Как? Она будет в белом?
Жернова кофемашины бодро перемалывают зерна, а мне кажется, что дробит меня. Всю, мать вашу, крутит. До боли.
– Ну твоей, – уточняет Богдан.
– Конечно, нет, – выдыхаю на волне облегчения.
– Что тогда?
– Знаешь, если ты останешься таким настырным, то вряд ли понравишься кому-то нормальному.
Безусловно, я лукавлю. Богдан пользуется популярностью и у ненормальных, и у нормальных.
– Значит, ты не отрицаешь причинно-следственную связь? Из-за Игоря стараешься?
– Господи, заткнись, – шепчу, без надобности ковыряя ложкой свое варево.
Вообще-то так нельзя. Нельзя мешать. Но что еще мне делать?
– Это у вас семейное? – Богдан указывает сначала на меня, потом на отца. – Все пытаются лишить меня голоса.
– Потому что ты невыносимый, – подытоживаю и легонько стегаю его кухонным полотенцем.
Роман Константинович согласно кивает.
– Не подеритесь, – бросает и направляется к выходу. – Мне еще час нужен.
– Окей, – протягиваем хором.
Переглядываемся, но молчим. Ждем хлопка, с которым закрывается дверь в хозяйский кабинет.
– Как тебе Мика? – тут же толкает Богдан.
– Тихо, – цыкаю я. – Она где-то в доме.
Он понижает голос, но не унимается:
– Какая-то чересчур милая, не находишь? Переигрывает.
Я пытаюсь оставаться взрослой.
– Она просто сильно старается всем понравиться. Можно понять. Нас много, она одна. Сложно вести себя естественно.
– Поэтому на всякий случай лучше от всего быть в восторге? Вышла в сад: «О Боже, как чудесно!». Дождь пошел: «О Боже, какая благодать!». Снова солнце: «О Боже, как нам повезло!».
– Ну, – протягиваю, с трудом сдерживая смех, – она позитивная и набожная.
– Ага. От луны, наверное, вообще сознание теряет. Только поэтому ночью не слышно этих бесконечных восклицаний. В отключке до утра.
«Было бы здорово!» – думаю я.
Тогда Егор не мог бы ее трахать.
Боже.
– Ты ужасный человек, – говорю Богдану, но имею в виду себя.
– Я сообразительный и прямолинейный человек.
– Ага. Ты-то уж точно не лежишь по ночам без сна, соображая, как следовало ответить.
– Скорее наоборот.
– Ну-ка, ну-ка, – подбиваю на откровенность в надежде отвлечься.
– Одна девчонка как-то напросилась посмотреть моих палочников и, оказавшись у меня в комнате, вдруг разделась догола. Я весь оторопел и выдавил первое, что на ум пришло: «Твои наружные половые органы напоминают виноградную улитку».
Я смеюсь тем самым образом, которым при мужчинах смеяться не следует: громко, бесновато, с переходами в инфернальный хрип и лошадиные всхрапы. Богдан держится секунды на три дольше, прежде чем по-корешовски пригрести меня к груди и разразиться столь же дурным хохотом.
– Это был комплимент!
– Это не комплимент! Это самое хреновое, что можно сказать девушке!
– Вот и она не поняла. Оделась и убежала.
– Так у нее, видимо, травма случилась!
– Может. А я потом еще год девственником ходил. Знаешь, как жалел?
– Улитка… Бля-адь… – стону и бьюсь лбом о его плечо. – Бо-о-одя!..
– Улитки красивые! – бахает он, доводя меня до истерики.
– Нет же! Они мерзкие!
– Кра-а-асивые.
– Господи, это слишком тупо!.. Даже для тебя!..
Так смеюсь, что только с его помощью на ногах стою.
– Тс-с, заглохни! – шикает и сам же пуще прежнего ржет. – Ни Илюха, ни Егор не знают. Даже Ян.
– Ничего удивительного! Кто ж так позорится!
Выйдя замуж за Егора, я поладила со всеми его родственниками. Но именно с Бодей я поняла, что такое брат. Разговорчики между нами настолько дебильные, что никому больше не повторишь.
– Когда вторая разделась, ты же так не тупил? – спрашиваю, тыча локтем Богдану в бок. – Скажи «нет», умоляю…
– Я держал рот закрытым до самого оргазма.
И мы с новой силой заходимся, то распадаясь по кухне, то опять сбиваясь в кучу.
– Теперь всегда держи!
– Держу, отвечаю.
В самый разгар веселья, когда мы выясняем, кто из нас более конченый, воздух на кухне внезапно застывает и стремительно нагревается. Чувствую это первой: глаза печет, в носу щиплет, во рту пересыхает.