– Не-не-не, ты не съезжай. Не забывай, что я о тебе тоже дофига знаю, – горланит Бодя. Рука, которой он прижимает меня к себе, сползает с плеча на бедро. – Пальма первенства твоя.
Он все еще ржет. А я уже не могу. Когда пытаюсь, из стянутого невидимым жгутом горла лишь жалкий захлебывающийся смешок проскальзывает. И все. В груди тотчас возникает давление, с которым клинит абсолютно все.
Чтобы заново запуститься, приходится что-то по-живому сорвать.
Глазам становится влажно, дыхание продирается по трахее толчками и на выходе получается слишком уж шумным и странно мокрым. Но я толкаю Богдана локтем, перехватываю его ладонь и тяну за собой, чтобы обернуться вдвоем.
– Как море? – интересуюсь, вымучивая улыбку.
Егор не рвется отвечать. Чертит взглядом по моим растрепанным волосам, горящим щекам и наверняка чересчур ярким губам.
– На месте, – толкает приглушенно.
Мы с младшеньким, не сговариваясь, выдаем:
– Ха.
Нужно еще что-то сказать, но Богдан, как назло, молчит, а я попросту не могу. Не способна. Язык немеет, небо распухает.
Это отек Квинке? Да на что?! И главное: за что?!
Ощущение, что меня бросили в яму, а сверху вывалили миллион мелких ядовитых тварей. Жуков? Пауков? Скорпионов? Черт знает. Они бегают сначала по коже, а потом и под ней. Самый резвый добирается до сердца. Жалит, впрыскивая яд. Заставляет эту гребаную мышцу разбухнуть до треска в ребрах. А после велит еще и ускориться.
На краю моего сознания какая-то дотошная идиотка старательно инспектирует, насколько в этой же ситуации спокоен Егор.
Монолит, блядь.
На нем нет майки, только серо-оранжевые шорты, и я, как ни стараюсь, не могу это игнорировать.
Увитые крутыми жгутами вен руки, рельефные плечи, поджарый торс с жесткой пресс-плитой и резким клином, уходящим под резинку, заметно погустевшая с годами черная растительность… Все это собирается в ту идеальную комбинацию, которая вскрывает мою броню, точно мастер-ключ, выпуская наружу звереющую от голода одержимость.
Сушь во рту резко сменяется усиленным слюноотделением, и мне не остается ничего другого, кроме как сглотнуть. Дважды. Не давиться же.
Сраную тишину помимо этих звуков раскачивает лишь заунывное бульканье росула.
– Теплое?
Бог знает, как я умудряюсь это спросить.
Егор приподнимает бровь и выдерживает паузу, вынуждая сомневаться, что вообще понял меня.
Чувствую очередное копошение. Сначала только под ребрами, а потом со жгучим покалыванием оно рассыпается по всему телу.
– Как чай. Платон с удовольствием нырял.
Его голос все такой же никакой, и это, блядь, обидно.
– Здорово, что вы решили заехать и искупаться, – выпаливаю с очевидным волнением и тотчас ненавижу себя за него. С трудом давлю желание поежиться. Из последних сил держу на лице чертову улыбку. – Аккурат к обеду успели. Платон в душе?
В Егоре ничего не меняется.
– Нет, застрял с ребятней во дворе. Мы на пляже обмылись. Я слегка подгорел с непривычки, есть что-то?
– Пантенол в спрее. В общей ванной на втором этаже, – отвечаю, глядя строго ему в переносицу и даже не моргая, лишь бы снова не провалиться ниже. Выдыхаю и осторожно перевожу фокус на Богдана: – Помоги с вермишелью для бульона. У меня она вечно в кашу разваривается.
– Легко. На упаковке, как правило, пишут минуты для «аль-денте».
– Всего три? Не будет твердой? – удивляюсь при изучении.
Я не собираюсь думать, насколько сейчас горячая у Егора кожа. Не собираюсь.
Пусть уходит. Господи, пусть просто, мать его, уйдет.
– Ну, если сомневаешься, можно после выключения еще на пару минут в кипятке оставить, – деловито бубнит Богдан.
В этот момент за нашими спинами глухо отбиваются удаляющиеся шаги, и меня изнутри раздирает самая долбанутая пара чертей: один пляшет от облегчения, второй скулит от тоски.
– Ма-а-ама! – кричит Платон на бегу, едва успев шандарахнуть тяжелой входной дверью. – Я такую волну взял!
И меня наконец отпускает.
______________
Сегодня на сайте глобальная распродажа! На все мои книги скидки:
Всем спасибо❤️❤️❤️
Эпизод двенадцатый: Зона красных крестов.
Одна из причин, по которым я не люблю готовку – после нее кожа, одежда и волосы гарантированно пахнут едой. При варке вроде не должно быть таких интенсивных ароматов, как при жарке, но я один черт улавливаю ненавистный гастрономический шлейф за собой, стоит только отойти от плиты.
Брр! Аж передергивает.
Надо смывать.
Вдоволь натискав сына, оставляю их с Богданом доваривать вермишель и направляюсь в свою комнату.
– Потушу печень с грушей, – объявляет свекровь. Мы с ней обе энергичные. Едва не сталкиваемся, когда я выхожу, а она залетает. – Ты же любишь? – спрашивает, поглаживая меня по плечу.
Я улыбаюсь.
– Да, очень. Спасибо, МА.
Она целует меня в щеку.