Подношу к губам бокал, чтобы ударной дозой вина протолкнуть ком в горле и принудительно запустить процессы, которые вообще-то, мать вашу, должны быть автоматическими: дыхание, глотание, слюноотделение.
То ли пино-нуар оказывается слишком крепким, то ли догоняет выпитое в клубе. Тело глотков за пять становится грузным и неустойчивым. Чувствую себя сначала как намокшая ватная кукла, а потом и вовсе как подхваченная порывом ветра тряпка.
Но продолжаю надираться.
Электронки быстро становится мало. Колеблюсь, не желая утром еще и от табачного смрада избавляться, но все же забираюсь на стул и лезу в верхний ярус гарнитура, чтобы вытащить припрятанную пачку сигарет.
«Ломает, да? А почему, не думала? Ха-ха. Ты же боишься об этом думать. Вытяжку на полную мощность врубай, а то вдруг «правильный» мужчина унюхает…»
Именно это я, блядь, и делаю. Не успев подкурить, зло бью пальцем по сенсору над плитой, пока шум турбины не заглушает нарастающий гул в ушах. Жаль, голос запертой внутри меня суки ничем не перекрыть.
«Смотри, как ручки дрожат. Ты понимаешь, что это не нервы? Тебе не сигарета нужна, а кое-чей член…»
Курю я действительно жадно. С остервенением зависимой присасываюсь к фильтру и до трясучки кайфую от затекающего в нутро яда.
Когда забитые мышцы превращаются в желе, осознаю вдруг, в каком напряжении находилась эти дни, перманентно думая о том, как выгляжу в глазах Егора, его невесты, родителей, свекров, своего ребенка… Чтобы не выдать себя ни словом, ни жестом, ни взглядом. Чтобы постоянно держаться. Быть идеальной мамой, идеальной дочерью, идеальной бывшей. Идеальным, блядь, человеком.
Человеком, которым я, по сути своей, никогда не являлась.
Еще несколько часов, и чертов марафон продолжится. Никуда мне с этой дистанции уже не деться. Как завещал папа Рома: десантник бежит сначала сколько может, а затем – сколько надо… Я в своей жизни герой, спасатель и гребаный атлант. Слишком много поставлено на карту. Я не могу все просрать. Не могу.
Стряхнув в раковину последний пепел, пускаю воду, чтобы смыть все вместе с окурком. Выключаю вытяжку и, расправившись с вином, снова наполняю бокал и врубаю музыку.
Зря.
Медиатека, перетасовав треки, подсовывает именно тот, от которого вскрываются шрамы. «It’s A Sin» PetShop Boys в обработке Брайса Миллера – идеальное сопровождение для изощренного душеебства и полного морального уничтожения.
Все, о чем я когда-либо думала… Все, к чему прикасалась… Все, что делала… Это грех.
Грех. Грех. Грех. Грех. Грех.
Меня словно бы огненный смерч подхватывает. Сопротивляться ему нет никаких сил. Запрокинув голову к вращающемуся потолку, шумно дышу, чувствуя истеричную пульсацию под диафрагмой. А потом… без остатка отдаюсь наваждению, выпуская все, что клокочет внутри.
Подняв бокал над головой, размашисто движусь по гостиной. Пальцами второй руки скольжу по телу: грудь, плечо, шея – и снова вниз. На бедре замедляюсь, чтобы собрать подол платья в складки. Низ живота стягивает спазмом, который на самом пике взрывается и ошпаривает шквалом похоти.
Может, я прям дрянь? Может, конченая?
«Никаких «может», заюш».
Блядь…
– Пристегнись, тебя несет.
Закрывая глаза, продолжаю двигаться.
Слушая, как сбивается собственное дыхание, ритмично и неустанно покачиваю бедрами. Их, мать вашу, бьет тремором. Они, блядь, требуют грубой силы одного конкретного мужчины. Его гребаным толчкам они стремятся подмахивать. И как бы я ни изощрялась, пытаясь переплавить это бешенство в танец, оно только набирает обороты. Напрочь звереет, черт возьми. Рвет меня изнутри.
Между ног становится горячо и мокро. Я вынуждена трогать себя: сначала через влажное кружево, а затем и проскальзывая пальцами под него. Углубляясь в нежную мякоть набухшей плоти, сознательно игнорирую полыхающий в лихорадке клитор, но тело, один черт, начинает биться в конвульсиях.
Расплескивая вино, опускаю бокал к губам. Жадный глоток помогает смочить горло, но он же повышает общий градус.
Летаю по гостиной все быстрее, чувствуя себя абсолютно невменяемой.
Сколько ни отрицай, в моей психике есть определенные поломки. Больная тяга к запретному плоду. Бунт против правил. Против коллективного «так нельзя» и собственного «я не могу».
Егор Нечаев был моим «нельзя» и моим «не могу».
Был и, блядь, остается. Гештальт не закрыт.
Тот, с кем у тебя на протяжении всей жизни пусть холодная, но все же война, навсегда останется самым желанным. Просто потому, что развернуть чужую ненависть в одержимость – это высшая степень самоутверждения.
Гребаное пекло и недостижимый рай.
И бросаемся мы в эту мясорубку не ради другого человека, а ради себя. Ради того электричества, которое шарашит между противоположными полюсами. И чем страшнее напряжение, тем свирепее потребность замкнуть цепь.
Единственный способ не сорваться – вовремя дать себе слабину.
И я даю. Даю.
Получай, мать твою.