Раскрасневшийся и запыхавшийся Платон послушно укладывается в центр кровати, а мы с Егором садимся по разные стороны от него. В почти зеркальных позах, подогнув на матрас по одной ноге, а второй касаясь пола. Хотя касается только Нечаев. Мне со своим ростом не достать, так что просто болтаю в воздухе.

Пока бывший муж перестегивает сбившиеся пуговицы, я одергиваю задравшиеся штанины и расправляю одеяло.

– Умотался, человечек? – шепчу, убирая со лба сына слипшиеся прядки и оглаживая горячую щеку. – Теперь пора спать.

Платону эта идея совершенно не нравится.

– Но мы же хотели посмотреть свадьбу! – негодует он. А потом и вовсе, не давая мне вставить ни слова, принимается цепляться за все возможные причины продлить время бодрствования: – А новый конструктор? Его надо собрать! Или почитаем? Ты же взяла книжку, мам? Пап, почитаешь? Это «Скотный двор»! Там та-а-ак интересно! Вы, кстати, подумали насчет собаки?

При упоминании свадьбы между мной и бывшим мужем неизбежно натягивается какой-то нерв, но, благодаря последующей трескотне сына напряжение естественным образом сходит на нет, а на вопросе о собаке и вовсе сменяется общей иронией.

Переглядываемся с Нечаевым, без слов решая, кому из нас говорить. И это не вбрасывание. Относительно сына мы не боремся за право вести игру. Договариваемся мирно. При этом готовы друг друга страховать.

Уступая Егору, я опускаю взгляд.

И…

Вместо того, чтобы увести глаза куда подальше, безвольно скольжу по вздувшимся на его шее жилам, острому кадыку, впадине между ключиц. На мгновение цепляюсь за тусклый блеск тяжелой серебряной цепочки, которую, кажется, помню по звеньям. Что уж говорить о самом распятье – оно не раз царапало мне кожу.

– Мы еще решаем, сын. Собаку мало просто хотеть, – терпеливо объясняет Егор. – С ней надо гулять, заниматься, воспитывать. Каждый день. Это большая ответственность.

Я рассеянно глажу Платона по животу со своей стороны, Нечаев – со своей. Мы не соприкасаемся, никак не контактируем, но наши ладони перманентно находятся в опасной и будоражащей близости. Его крупная и смуглая, поросшая темными волосками кисть пленит мой взор и парализует дыхание.

Эти длинные пальцы когда-то были во мне.

За ребрами, точно от токсичной вспышки, расплескивается жар. Стекая ниже, он, блядь, тянет из меня все силы. Оседает тягучим сгустком в животе и пробивает острым спазмом в промежность.

Я в курсе, насколько это ненормально. Насколько, мать вашу, неправильно. Особенно сейчас, рядом с сыном. Однако ничего не могу с собой поделать. Переключатель на мою взрослую часть не то чтобы сломался, но явно барахлит.

Просто давно не видела Нечаева. Просто тяжелый вечер. Все навалилось. Перемешалось в голове.

На фаланге большого пальца Егора до сих пор темнеет лаконичная, но очень броская «А», и я вспоминаю, как он трактовал ее значение, когда нам было по восемнадцать: «Она здесь, потому что я хочу видеть ее, когда сжимаю свой член. Когда, блядь, гоняю. Ты как бы в процессе. Со мной, Агния. Ты».

Интересно, эту «А» как-то можно исправить на «М»?

– Вот незадача… – разочарованно тянет Платон. – А если я пообещаю делать все-все?

И, подхватив наши с Егором руки, внезапно сводит их вместе.

Казалось бы, что такого? Мы два существа одного биологического вида с примерно одинаковой температурой тела. Ничего плохого быть не может. Но контакт ощущается настолько экстремальным, что рецепторы, отправляя молниеносные сигналы в мозг, даже не врубаются: термический ожог это или мгновенное обморожение. Ткани рвет огнем и полосует ледяными иглами. Суставы выкручивает. А по венам одним плотным импульсом валит адская смесь концентрированной кислоты и крошеного стекла.

Мы не должны резко отдергивать руки. Сын сосредоточенно продолжает нас склеивать, словно надеется, что, сложив две кисти палец к пальцу, сумеет собрать их в одно целое. Или хотя бы заставит совпасть, несмотря на разницу в размерах.

Чтобы замаскировать свои реакции, мне приходится смеяться.

А Нечаев…

Он просто стискивает челюсти и перестает дышать. Терпит, пока Платон возится с нашими руками, но при первой же возможности осторожно высвобождает свою.

Я же с беззаботной улыбкой переплетаю пальцы с пальцами сына.

– Все-все ты пока не потянешь, Платон. Нужны взрослые. И не один. Кто будет гулять с собакой, пока ты в саду или на тренировке? Кто будет кормить по часам? Кто повезет к врачу, если заболеет? На одну маму все это сваливать нельзя.

Сын хмурится, прикидывая масштаб.

– Столько всего… А со мной вы тоже так готовились? Все заранее обсуждали?

Я понимаю, что он действует без всякого умысла, но все равно ощущаю стыд. Он опаляет лицо.

– Не совсем, – уклончиво отвечает Нечаев.

Платон не унимается.

– А как? М? Как?

Мы с Егором переглядываемся. Я по-прежнему молчу, но прикусываю щеку изнутри и раздуваю ноздри.

– Разбирались по ходу дела, – произносит бывший муж тише, с глухой хрипотцой.