Сейчас мой текст разложат по группам, наложат гамму и превратят в столбик пятизначных чисел. Столбик уйдёт телеграфом.

Только уйдёт он не Ласточкину. Фронт с дивизией напрямую не переписывается, ключи разные. Шифровка поступит на армейский узел, там её раскроют, прочитают и зашифруют заново – уже под дивизию.

Пока я суетился с шифровкой, Карась занялся поиском автомобиля. Нам нужна была трофейная немецкая тачка, не слишком пафосная, но в то же время подходящая для штурмбаннфюрера СД.

Светлов, которого уже ввели в курс дела, тоже отправился в трофейный отдел за пишущей машинкой с латинским шрифтом и всем, что к ней прилагается.

Митя умчался выполнять поручение в таком настроении, будто ему орден вручили. Он вообще выглядел неприлично счастливым. После того, как его позвали в кабинет и рассказали детали операции, лейтенант снова включил того дебиловатого комсомольца, которым он прикрывает свою истинную суть.

Вадис даже с сомнением переспросил Карася, уверен ли тот, что Светлов справится с задачей. Капитан с абсолютно серьёзным лицом заверил начальника Управления, что лучше Мити роль Раабе никому не сыграть. Сомнения Александра Анатольевича никуда не делись, но спорить с Мишкой он не стал. В конце концов, ему как командиру виднее.

Сам Вадис занялся решением вопроса нашего выхода на немецкую территорию. Тут хочешь не хочешь, а надо было согласовывать всё с соседями, со 2-м Белорусским.

Пока все были при деле, я занялся детальной проработкой легенды, потому что пока в некоторых местах она сильно провисала.

Со Светловым всё понятно. Он у нас штурмбаннфюрер СД Отто Раабе из Шестого управления.

А вот дальше начинались вопросы.

Штурмбаннфюрер, который в марте сорок пятого катается по Померании в одиночку и сам крутит баранку, – это не офицер, это анекдот. Значит, при нём должны быть люди. Как минимум шофёр. Желательно ещё кто-то.

Только вот люди при офицере СД не могут быть немыми, их тоже могут о чём-то спросить на посту или на самой станции. Мой немецкий можно назвать неплохим, Мишкин откровенно хреновый.

Поэтому…

Карась будет играть роль пленного. Русского пленного, естественно. Это объяснит и ранение, и незнание языка. Я стану конвойным, которого офицер СД взял в помощь для транспортировки арестанта. Конвойный может быть уроженцем той же Польши или Прибалтики, это допустимо. Отсюда мой зверский акцент. Но опять же, конвойного никто расспрашивать не станет. Его роль – молчаливое сопровождение. Идеально.

Осталась ещё одна позиция – нам нужен шофёр. Не для статуса, а как факт. Тачка будет немецкая, в ней ни я, ни Карась, ни тем более Светлов в случае какой-то технической аварии никогда не разберёмся. Кроме того, водим мы все трое неплохо, но не так, как надо для операции. Вернее, как водит Светлов, я не в курсе, возможно, он Шумахер советского разлива, но офицер СД сам за руль не сядет. В общем, с шофёром пока засада. Брать Зотова категорически нельзя. Карась сказал всё правильно, Лёня не умеет притворяться.

В двадцать минут двенадцатого в кабинете, где я занимался созданием легенды, появился Карасев. Он сразу с ходу промаршировал к окну, махнул мне рукой.

– Иди глянь.

Я поднялся из-за стола, подошёл к напарнику, который со счастливой физиономией пялился во двор.

На улице, прямо напротив крыльца, стоял «Опель». Закрытый кузов, четыре двери, тёмно-серый, весь в подтёках грязи.

– «Капитан», – сообщил Карась с интонацией человека, который только что вынес из горящего дома котёнка. – Тридцать девятого года. Из трофейного парка. Зверь, а не машина. Ну? Кто молодец?

Я заверил Мишку, что он не просто молодец, а настоящий волшебник, достал нам идеальный автомобиль. Потом осторожно принялся рассказывать ему легенду. Осторожно, потому что не знал, как Карась отреагирует на отведённую ему роль.

Капитан выслушал меня молча, все мои доводы. Ни разу не перебил.

Я закончил, уставился на товарища. Ждал резких возражений или хотя бы тяжёлого, выразительного вздоха с упоминанием всех моих родственников до десятого колена.

Предложить бывшему ростовскому марвихеру, нынешнему старшему оперуполномоченному, который ни под кого не прогибается, роль бесправного, связанного пленного – идея на грани фола.

Но Мишка, к моему удивлению, даже не поморщился. Он пожевал губами, быстро прикинул расклад в голове и вдруг криво усмехнулся.

– А что, старлей… Толково, – выдал Карась, потирая подбородок. – В этом что-то даже есть. Буду сидеть на заднем сиденье, зыркать исподлобья да молчать в тряпочку. С разговорами никто лезть не будет, соответственно, угрозы провала нет. Рука опять же раненая. Бинтами грязными замотаем – будет выглядеть очень правдоподобно. Идеальный маскарад.

Всё-таки Мишка – опер от бога. Эго своё засунул куда подальше, сразу оценил оперативную выгоду.

– Вот и ладненько, – кивнул я.

– Идём вниз, Соколов, – Карась мотнул головой в сторону двери. – Сам посмотришь на нашу карету вблизи. Зверь, а не машина!